Впервые о чудо-мальчике я услышала во время подготовки к благотворительному вечеру княгини Елены Гагариной-Мутафян. Княгиня устраивала прием по поводу 80-го дня рождения своего близкого друга Теодора Фаберже и хотела подарить ему не только изящное убранство бальной залы, богатых и именитых гостей, но и удивить Теодора чем-то необыкновенным, уникальным. От своей приятельницы я слышала о 10-летнем мальчике, говорящем на трех языках, а поющем — на семи. И что поет-де мальчик с таким энтузиазмом и мастерством, что удивляются даже профессионалы. И что получил он первые места на большинстве конкурсов молодых талантов Великобритании. И что у него папа — англичанин и русская мама. Я рассказала княгине об этом удивительном ребенке, и Гагарина пригласила его выступить. Мальчик оказался ангельской наружности, смокинг с черной бабочкой подчеркивал его аристократичность и подкупающую наивность, присущую отчаянно молодым созданиям.
Но чувствовалось в ребенке что-то необычное, примечательное — то ли тонкость индивидуализма, то ли повышенная эмоциональность. Надо сказать, княгиня Гагарина не прогадала. Выступление заворожило гостей. Истинный успех Алексу принесла ария “Сердце красавицы”, предваренная небольшой вступительной речью: “Я знаю, женщины иногда изменяют мужчинам, но со МНОЙ у них этот номер не пройдет!” — а когда Алекс спел необычайно сложную песню для детского исполнения, “Вдоль по Питерской”, гости Тео Фаберже и княгини Гагариной взорвались аплодисментами.
“Я родился в Англии, но считаю себя русским!” — сказал, откланявшись, мальчик, а 80-летний именинник, растрогавшись, сфотографировался с юным дарованием.
С тех пор прошло меньше года, но о чудо-мальчике узнала и Англия, и Россия. И хотя он продолжает жить с родителями в Лондоне, его приглашают выступать как на английские великосветские приемы, так и на российские балы. В апреле прошлого года он выступал на одном из самых больших стадионов Лондона — “Лондонской Арене”, а в декабре пел для тысяч британцев под “Куполом Тысячелетия” в районе Докландс. В ноябре этого года Алекс получил приглашение на выступление в известнейший Карнеги-холл. Его стали узнавать на улицах — как в Лондоне, так и в Москве. В зале Чайковского, например, был такой случай. Алекс с мамой решили сходить в консерваторию, но все билеты были проданы. Ситуацию в корне изменили бабульки-билетерши. “Знаем, — сказали, — видели тебя по телевизору. Ты — поющий мальчик. Проходи бесплатно”.
В гости к Прайерам я отправилась вечером, когда Алекс уже отзанимался с учительницей музыки и готовил уроки на следующий день. Я легко нашла красивый многоэтажный дом в северном районе Лондона и позвонила в дверь. Шикарная многокомнатная квартира, стены увешаны картинами, иконами, в гостиной — терпкий аромат лилий. Хрупкий, тонкий черноволосый мальчик, с огромными живыми глазами. “Хотите жвачку?” — предлагает он, отправляя в рот пластинку. “Спасибо, — отказываюсь я. — Ты лучше мне расскажи, как жизнь знаменитости проходит?”
— Нормально проходит, — смеется он. — Сейчас уроки буду делать…
Уроки он делает в большой комнате, в которой стоят изящная горка, два красивых стола орехового дерева, а на стенах висят картины. На одной из них изображен Алька, на другой — пышная блондинка в шляпе, шикарной шубе и с маленьким щенком на руках.
— Это я, — говорит Алькина мама Лена, — портрет работы Шилова.
— Так как все началось? Когда к Алексу пришло призвание? — спрашиваю я у нее.
— Я настоящая русская мама, — признается Лена. — А русские в отличие от всех остальных вкладывают в детей абсолютно все. И я решила, что мой ребенок должен быть самым лучшим. Не знала еще, в чем именно, но была уверена: лучшим он должен быть обязательно.
И тогда, когда остальные дети копались в песочке (старший Прайер, кстати, тоже очень хотел, чтобы маленький Алька строил куличики, как и все дети его возраста!), Александр наращивал базу академических знаний — и в два года знал то, что другие дети только к шести начинают постигать. Сопровождалось это все войной с английским папой, который считал, что у ребенка отнимают детство и что без игр в песочке из него ничего путевого все равно не получится. А ребенок тем временем занимался музыкой и разучивал русские народные песни. В четыре года пошел в русскую школу, где с успехом освоил второй язык, а также начал выступать на сцене.
А кроме этого мальчик ходил на спектакли в Ковент-Гарден — например, в двухлетнем возрасте просидел весь двухчасовой вечерний спектакль “Спящая красавица” и даже глазом не моргнул. Сцена его завораживала. Пленяла. И вдохновляла. Говорить он еще не мог, но эмоции переполняли его, и как результат — ни с того ни с сего он начинал танцевать. И настолько красиво и удивительно он двигался, что действительно создавалось впечатление, что он таким образом выражает себя.
— С моей фактурой, — с улыбкой говорит Лена, — я никогда не думала, что он станет балетным мальчиком, но, по всей видимости, он уже тогда был настолько эмоциональным ребенком, а выразить себя по-другому еще не мог, поэтому и выходил необычайно своеобразный, экспрессивный “танец босоножек”, Нуриев какой-то… Я даже думала, может быть, это — оригинальный танец у него такой… А потом, лет в шесть, я повела его в оперу. И он перестал танцевать сразу. Как отрезало. Правда, когда приехал Большой театр, он посмотрел “Спартака” и сказал: “Это — единственный балет, который можно смотреть”.
Однажды Лена увидела объявление о наборе в Роял колледж оф мьюзик — престижную музыкальную школу Лондона, в которой огромный проходной балл. “Второй инструмент у ребенка есть?” — спросили ее. “Нет!” — честно ответила Лена и приготовилась положить трубку. “А он случайно не поет?” — спросили в Роял колледж, и Лена радостно ответила: “Да!”
— К тому времени он действительно пел — все время, дома, на кухне... И здорово так у него получалось, так чисто и вдохновенно он пел, причем абсолютно везде. Наш папа опять же очень злился, когда Алька вдруг начинал петь в неположенных местах, например во время игры в крикет. Все дети играют, и вдруг посередине поля таким мощным голосом раздается: “О соле мио!” Папу это приводило в исступление, тем более что пения такого он не признает. Опера, он считает, не для народа, надуманное искусство и так далее. У него очень коммунистическое западное воспитание — меня он называет реакционной капиталисткой, к примеру. Чуть ли не до скандалов доходило, но мы все-таки подготовили с Алькой программу для поступления.
Когда Алька запел, дремавшее до того момента жюри мгновенно встрепенулось. “Кто его мама, кто его мама?!” — затараторили ассистенты, и мама поняла, что гигантский конкурс Алька прошел. Его действительно приняли, и это придало уверенности в его будущих победах.
— Потом я решила просто испытать судьбу: дай, думаю, подадим заявление на участие в детском музыкальном конкурсе. Просто попробовать, что это такое. Поехали в какой-то непонятный город, заказали гостиницу, приехали на пустырь, там стоит посередине сарай — что-то вроде дома культуры… Короче, кошмар. Но потом зал начал наполняться приличными людьми, привезли аппаратуру… Алька занял второе место. Я и не ожидала даже, он нисколько не готовился, а дети вокруг были такие талантливые…
С тех пор энергичную маму ничто не могло остановить. Каждый объявляемый конкурс детских талантов аккуратно рассматривался Леной Прайер, к нему велась тщательная подготовка, а после нее следовала упоительная победа. Тогда уж присоединился и папа: почувствовав, что на крикетном поле поет сын не просто так, а оттого, что талантище у него