— Холера! — произнес ломкий мальчишеский голос, когда я постучала в дверь. И эта грубая “холера” совсем не вязалась с историей дома и святостью его прежнего жильца. Именно здесь, за Вислой, на улице Тынецка, 10, в двухэтажном доме из серого камня во время нацистской оккупации жил Кароль Войтыла, известный теперь всему миру как Иоанн Павел II. И с этим старым краковским домом связана недолгая, но очень яркая и опасная часть его биографии — театральная.
По следам театрального прошлого великого католика в Кракове прошла обозреватель “МК”. Эти следы — реальные, мистические, грешные и святые — путались. На поиски их ушло немало времени.
Только свиньи сидят в кине
Краков — каменный и с кривыми улочками. Булыжные мостовые, островерхие крыши и башни, которые съедал осенний туман, падавший на город ближе к ночи. Он нагло отгрыз фрагменты Мариацкого костела и голову памятника Адама Мицкевича по самые плечи. Эта белесая туманная тотальность, спеленавшая город, придает миру зыбкость. А было прошлое или не было?
Ах, пани, панове!.. Было все — и отряды немецких солдат с автоматами, и облавы с воплями разбегающейся толпы, и арест профессоров Ягелонского университета. И разрушение памятника Мицкевичу — символа польского свободомыслия. Был — и Кароль Войтыла, тогда еще не помышлявший о карьере священнослужителя, а читавший стихи великих польских романтиков в подпольном театре “Рапсодичный”.
Здесь следует пояснить, что такое подпольный, или конспиративный театр. Во время войны их в Польше было немало — только в Варшаве тридцать и восемь в Кракове. Маленькие труппы из профессионалов, полупрофессионалов и любителей, почти без декораций, собираются каждый раз на разных квартирах и разыгрывают представления. Конспирация соблюдается тщательная. Театр “Рапсодичный” (в переводе — подобие стиха, близкое к оде), созданный доктором Мечиславом Котлярчиком в 1941 году, один из самых сильных и известных в Кракове. Несмотря на то что труппа насчитывает всего несколько человек, играли и репетировали по семи адресам. С 1941 по 1944 год они подготовили 11 спектаклей (семь выпустили, четыре — нет), которые посмотрело около 500 зрителей. Один из артистов — молодой рабочий каменоломни Кароль Войтыла.
На сегодняшний день от “Рапсодичного” в живых осталось несколько человек: Кароль Войтыла в Ватикане, Халина Квятковска и Данута Михаловска — в Кракове. Я разыскала последних. Им уже за 80. Квятковска, аккуратная, подтянутая пани, сидящая передо мной в театральной школе, оказалась родом из городка Вадовице — из того же, что и Папа.
— В Кракове немцы разрешили один театр — “Повшехне”, и там играли только комедии Александра Фредро. Они хороши, но не в военное время. Поляки бойкотировали его. Вообще все было на немецком языке, на польском — только пропаганда. В одном кинотеатре крутили немецкое кино, а поляки на заборах по ночам писали: “Только свиньи сидят в кине”.
— Опасно было работать?
— Знаете, при коммунистах после войны было опаснее — они несколько раз закрывали “Рапсодичный”. Может, это я так сейчас говорю, когда физической опасности нет, но вообще мы конспирацию соблюдали строго. Если кто-то чувствовал, что за ним следят, он месяц не появлялся в театре.
Риск действительно был огромный и для зрителей, и для артистов. В городе постоянно шли облавы, так называемые лапанки, начались казни — первая публичная состоялась в 1942 году, и она потянула цепь других публичных убийств. Университетских профессоров, художников, артистов арестовывали, и около 200 из них были отправлены в Освенцим. Запретили польскую литературу. И в такой обстановке по вечерам в разных местах города поднимался занавес, начинался театр. Аскетически скромный, он держал дух нации. Артисты словом помогали полякам оставаться поляками, людям — людьми.
Почувствуйте разницу в менталитетах
Больше всего меня потрясает тот факт, что за время работы театра “Рапсодичный” (впрочем, как и в других труппах Кракова) с начала оккупации и до января 45-го года, когда войска 1-го Украинского фронта вошли в Краков, в театре не случилось ни одного предательства.
— Я не понимаю, почему вас это удивляет, — говорит Михаловска.
Поляки не удивляются тому, что среди зрителей и артистов подпольного театра не было предателей, что озадачивает русских, как раз привыкших в трудные времена к предательствам даже в собственных семьях.
— Понимаешь, разница в менталитетах, — объясняет мне известный кинорежиссер, мастер исторических фильмов Ежи Хоффман. — Мы, 200 лет борясь за независимость, научились верности, а вы за несколько лет после революции у себя все сломали.
Подпольный театр Польши помнит лишь единичный факт предательства — в Варшаве. Участники движения Сопротивления, когда вычислили артиста-иуду, тут же его расстреляли. В Кракове такого не было.
— Но если вы были так уверены в своих товарищах, то откуда такая уверенность в зрителях? Откуда вы знаете, кто приходил на квартиру, где играли спектакли? — спрашиваю я.
— Зрители — это были наши друзья. Друзья приводили своих друзей. Конечно, их никто не проверял, но мы как будто делали одно дело.
Прекрасная дикция — не для каменоломни
А каким в то время был Кароль Войтыла? И что он представлял из себя как артист? Может быть, был заурядным любителем, у которого хватало смелости выступать во время войны? А после нее остался бы рядовым артистом, каких немало?
Каролю Войтыле в начале войны было 19 лет. Его физический портрет того времени — строен, сухопар, светел лицом. Работал в каменоломне, играл в футбол, катался на горных лыжах. Его несложно представить на фоне занавеса с бледной маской поэта, читающего из классиков — Мицкевича, Словацкого, Норвида...
— Кароль был одарен прекрасным голосом, незаурядной дикцией, — говорит Халина Квятковска. — Я бы сказала, он был актером интеллектуальным, все роли пропускал через интеллект. И каждая была все глубже и глубже. Такой одаренный парень был.
— Как вы считаете, после войны, останься он в театре, он стал бы хорошим актером?
— Нет, не хорошим. Наверняка — блестящим. И сейчас, когда я вижу его, я вижу, как он пользуется тем, что приобрел тогда. Теми же средствами во время проповеди, в своих диалогах с паствой. Все это он умеет благодаря практике в “Рапсодичном”.
Репетиции в “Катакомбах”
А вот и дом, где с 1939 по 1943 год жил будущий Папа. Улица за Вислой — тихая, да и весь квартал, где находится дом, скорее похож на элитный дачный поселок физиков, а может, и лириков, в лучшие для них времена. Дом из серого камня в два этажа, сетка-рабица огораживает небольшой сад возле него.
— Холера! — говорит ломкий мальчишеский голос, когда я постучала в дверь, не найдя звонка. Эта грубая “холера” как-то не вязалась с особенной историей этого дома и святостью его прежнего жильца.
Но дверь все-таки открыли, и на пороге появилась пани в розовом, несколько неряшливом халате, из-за спины которой выглядывал ушастый подросток. Ее облик окончательно развеял надежду увидеть музей в этом странном доме.
— Да, здесь жил Папа, — скорей устало, чем радостно подтвердила дама, передергивая плечами от вечерней сырости. — Теперь это государственная квартира, и я с детьми живу здесь уже восемь лет. Детей четверо, воспитываю одна. Да, ходят журналисты, все расспрашивают.
— А можно посмотреть квартиру?
— Нет, не стоит. Здесь все теперь переменилось. Лучше сад посмотрите.
Артисты “Рапсодичного” вспоминают, что