Когда знаменитый кинооператор, папа московской операторской школы Борис Волчек смотрел на свою маленькую единственную дочь, он вряд ли мог предположить, что она по значимости в искусстве оставит его далеко позади себя. Что она станет героиней бесчисленных статей, исследований, теле- и радиопрограмм. Что ее узнает мир. Умиляясь тем, как она играет во дворе красным мячом, в пальто и шапочке такого же цвета, он не знал, что пройдет не так много лет и эта неловкая толстушка напишет яркий сценарий своей жизни, в котором переиграет все роли — от героических до эпизодических и с которым ей самой порой будет трудно справиться. Этот сценарий получит название — “Как правило, вне правил”. Именно так называется книга Марины РАЙКИНОЙ, посвященная жизни и творчеству первой леди российского театра Галины Волчек (издательство “НЛО”).
Знаменитый двор знаменитого дома на Полянке. Расклеены и распахнуты все окна. Галдеж детей во дворе. Старушки на лавочке перемывают кости местным модницам и обсуждают проходящие парочки. Из окна на третьем этаже свесился и неотрывно смотрит куда-то в сторону крупный женский торс. Впрочем, свесился — это слишком мягко сказано: огромный бюст, тесно стянутый ярким сатиновым халатом, буквально скатывается с обливного подоконника, аккуратно вымытого по случаю первых теплых дней. Обладательница бюста размера ХХL перевесилась из окна, чтобы получше рассмотреть то, что пока еще никто не видит.
А там не спеша к своему подъезду идет Галя Волчек, неестественным образом располневшая. На ней — отцовский длинный серый плащ, под которым... ужас на лице соседки.
— Вот оно, мужское воспитание и современная молодежь! — кричит она и бросается к телефону.
Я пытаюсь представить ее в 13-летнем возрасте: широкий, по-подростковому расплывшийся по лицу нос, упертый взгляд. Одета, не наверное, а совершенно точно, в духе времени — то есть как все: юбка “без возраста”, пуговки кофточки трещат на вдруг выросшей груди. Она уже стесняется мужских взглядов. Во всяком случае, оказавшись в лифте с соседом — режиссером Юлием Райзманом, сказавшим ей: “Не худей, мужчинам нравятся полные”, — она готова провалиться сквозь землю.
Но не в этом дело: мужчины, половозрелые и не совсем, в ее жизни появятся позже. Тогда же ее волновала вопиющая несправедливость по отношению ко всем, в том числе и к себе. Чересчур любопытная до чужой жизни соседка распускала про дочку оператора Волчека сплетни.
— Галина Борисовна, вы помните эту историю?
— Еще бы. У нее была предыстория. У меня есть двоюродный брат Рома, он старше меня на семь лет. Но, несмотря на разницу в возрасте, так заметную в детстве, мы очень дружили. Были как товарищи. Однажды сидели с ним возле дома, смеялись, Ромка приобнял меня за плечо. А когда я вернулась домой, няня Таня ворчала: “Говорят, ты с парнями в обнимку ходишь? Что ж ты, Галька, делаешь?”
Реакция последовала мгновенно. Выяснив источник дезинформации, она решила повоспитывать сплетницу и не нашла ничего лучше, как под ее окнами сыграть роль беременной пионерки. Она напялила плащ отца, выпросила у няньки деньги на арбуз. Купила его, засунула под плащ и, как отяжелевшая фря, гуляла под окнами дворовой сплетницы.
— Вот оно, мужское воспитание и современная молодежь! — закричала та и бросилась к телефону, чтобы рассказать всему дому, до какой жизни докатилось семейство Волчек. — Бедный Борис Израильевич... — тянула притворно она в трубку, изображая при этом на лице злорадство.
Нет, сплетница была недалека от истины: Волчек действительно была беременна. Но не ребенком, а театром. В ней, не находя выхода, билась большая актриса. Когда она засунула купленный арбуз под плащ и подошла к дому, то окончательно вжилась в образ. Она шла медленно, останавливалась, хватала рукой воздух, как бы желая найти опору. Выразительно вздыхала. Прогулка будущей роженицы на свежем воздухе шла по классической схеме в исполнении 13-летней девочки. Это был протест против несправедливости, который просыпался в ней, и последствия его были непредсказуемы.
“Вот тебе! Получай! Таких, как ты, надо учить”, — думала она про себя. И в этот момент юную артистку Волчек потеснила Волчек-режиссер.
“А что если, — подумала я, — взять сейчас и уронить арбуз? Пусть на ее глазах мой “живот” разлетится вдребезги!” Но арбуз стало жалко.
Чем дальше, тем острее будет ее реакция на несправедливость, и она так и не сможет научиться мириться с ней, принимать за норму, как это привыкли делать многие.
И с таким независимым характером эта дурочка собиралась в артистки?
Волчек открывает ключом свой номер. Заходит, ставит вещи. Включает свет. Столбенеет на месте. От испуга прикрывает ладонью рот, чтобы невольное “ах” не вырвалось.
На столе, ровно посредине, стоит флакончик духов на 250 мл. Она осторожно берет его, вытаскивает матовый колпачок из синего флакона. Втягивает запах, осторожно вставляет колпачок на место, как будто боится кого-то спугнуть.
Да, Евгений Евстигнеев ее тогда не просто удивил. Он потряс ее. Она не ожидала от него такой чуткости и памяти. Когда-то она рассказала ему, как еще до войны, еще из своей первой заграничной поездки, отец привез два чемодана. Из одного на глазах изумленной дочери он извлек целую батарею синих пузырьков — от здорового, на 3 литра, до крохотного, на 100 мл, — как матрешки, они выстроились на столе.
Галина Волчек:
— Это был “Суар де Пари”, фирма только что выпустила новую серию, и образцы папа привез в Москву. Я осторожно отвинчивала тяжелые колпачки, как будто они из хрусталя, и нюхала этот сумасшедший запах. Он мне даже снился.
А потом во дворе с подружками я пыталась сделать духи из адской смеси нафталина, “Красной Москвы”, украденной у матери, апельсиновых корок, карамели и еще чего-то такого несусветно-пахучего.
Синие бутылочки от “Суар де Пари” — единственное, что уехало с семьей Волчек в эвакуацию и оставалось неразменной валютой даже в самые тяжелые для семьи времена. Позднее она “изменила” “Суар де Пари” с “Герленом” — они стали ее самыми любимыми духами на всю жизнь. В начале шестидесятых она приехала на съемки на “Ленфильм”, вошла в гостиничный номер, включила свет и остолбенела на месте. От испуга даже прикрыла ладонью рот, чтобы невольное “ах” не вырвалось. На столе, ровно посредине, стоял флакончик духов на 250 мл. Осторожно взяла его, вытащила матовый колпачок из пузырька. Втянула запах, вставила колпачок на место, как будто боялась кого-то спугнуть.
— Подумала: “Откуда Женя, которого вызвали на съемки в Ленинград раньше меня, достал мои любимые духи “Воль де нюи”? Это же “Герлен”!”
— Где ты взял? — я замучила его расспросами.
— Да у румын купил. Они внизу толкались. Фарцовщики, — лениво, но с явно довольным видом, что угодил с подарком, сказал Евстигнеев. — Ты посмотри, проверь.
Проверь? Да она с юности бредит этим запахом. Да, это было потрясением от Евстигнеева — шикарный подарок в их семье, которая вечно “широко” жила на последние. Спустя много лет от сына Дениса она получит точно такой флакон “Воль де нюи”. Правда, между этими парфюмерными событиями много воды утечет.
Посреди большой комнаты с красивой люстрой Волчек и Елена Яковлева.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — спрашивает Волчек, пытаясь прикурить.
— Да, Галина Борисовна, — как-то вяло, не владея голосом, отвечает Яковлева и почему-то следит за ее рукой, которая с силой жмет на кремень, высекает огонь и так стоит с горячим фитилем, как фанат на рок-концерте.
— Твоя индивидуальность... это уникально... для этого нужна особая почва...
— Да, Галина Борисовна, я...
Ее глаза следят за зажигалкой, которая в очередной раз безуспешно по