Новую премьеру “Ленкома” следует рассматривать как наглядное пособие для тех, кто любыми средствами желает заработать немереные деньги. Только под сенью кулис можно осознать, что бесплатным бывает только сыр в мышеловке. И что неизвестно, кто дороже платит, — работодатель или наемная рабсила. Про это — “Все оплачено”, где шесть персонажей, два велосипеда и один выстрел.
Ленкомовское зрелище поначалу обескураживает своим антрепризным духом в формате репертуарного театра. В самом деле: здесь нет никакой пирдухи (пир духа), к которой приучил зрителя г-н Захаров. Как будто идет игра на вычитание: минус роскошные декорации, минус многонаселенный спектакль и мощная мужская массовка, сравнимая с кордебалетом Большого театра. На сцене, где “Все оплачено”, — все по минимуму: диван — один, кресла — два, велосипедов — тоже две штуки. Персонажей шесть, активных из них — три. Над ними зависает один черный зонт, но очень большой. Во втором акте к нему присоединяется еще один — белый, но очень маленький. Сценографическая и реквизиторская бедность — на грани нищеты. И тем не менее...
Когда начинается игра, а здесь это ключевое слово, становится понятно, что визуальная скромность на самом деле — стильность. Причем прибалтийского производства: художники — латыши (Андрис Фрейберг, Кристина Пастернак), режиссер — эстонец (Эльмо Нюганен), музыкальное оформление — тоже эстонское (Риина Роозе). Деньги — американские. Российские — только площади в центре Москвы и трудовые ресурсы. Однако — звездные: Чурикова, Янковский, Збруев. Этот треугольник наглядно продемонстрировал, что антреприза и репертуарный театр — две большие разницы.
Версия антрепризы — ситуацию старой французской пьесы “Месье Амилькар платит” (за большие деньги месье нанимает трех неудачников, чтобы те в жизни изображали его семейство) играют как комедию положений, где комедия имеет вид плоской малобюджетной фанерки. В версии “Ленкома” при помощи этой же ситуации попытались преломить психологическое пространство, скрестив легкий жанр с серьезным театром. И в этом смысле треугольник Чурикова—Янковский—Збруев оказался посильнее Бермудского. Во всяком случае, трудно поймать тот момент, когда игра в семью с унизительными правилами дрессуры переходит в игру в любовь, а потом — и в саму любовь. И когда дрессировщик Янковский, который строит и опускает нанятых за 10000 евро в месяц людей, превращается в растерянного кролика, добровольно сдающегося полиции.
Грубоватый фарс первого акта переходит в прозрачную акварель второго, где все в гармонии — материя с невидимыми движениями души. Легкие прозрачные костюмы на дамах (Чурикова и Щукина), такая же песенка на французском, которую а капелла поет Чурикова, и такой же мужской диалог под зонтиком на авансцене — Янковский—Збруев. Тот, что пониже, стесняясь собственных чувств, неуклюже подбирает слова для своего работодателя и плачет. По-настоящему. Уходит.
Нетрудно догадаться, что вовсе не театральные слезы, тем более мужские, топят зал в его собственных слезах. И он готов в финале отстаивать то, в чем за пределами театра давно уже сильно сомневается: нет, не все еще продается. Уж дружба и любовь — точно нет. Старомодно-романтично, наивно, но истово “Ленком” настаивает на этом, призывая на помощь своих самых верных авторов. Во всяком случае финальная фраза принадлежит не французу, а Григорию Горину, в конце ХХ столетия написавшему специально для Олега Янковского в роли Мюнхгаузена: “Ну улыбнись! Серьезное лицо — это еще не признак ума. Все глупости на земле делаются именно с этим выражением”.
