23 февраля одни будут гулять по поводу Дня защитника Отечества, другие — по случаю юбилея самого заслуженного Мюнхгаузена — Олега Янковского. И самого закрытого артиста — полной противоположности своего экранного героя. Этот интересный мужчина с загадочным прищуром мог бы претендовать на победу в номинации “самый большой молчун”. Потому что так, как на экране или на сцене молчит Янковский, не умеет молчать никто. Его молчание — это не пауза. Это целая жизнь. Его молчание — настоящее золото.
Мы долго думали и решили, что интервью с таким артистом можно доверить только начинающему журналисту. Им оказался Леонид Ярмольник — самый энергичный, самый заводной и фантазийный друг Янковского. Он купил себе диктофон “Панасоник”, и мы ему сказали: “Вперед!”
1. — Я впервые беру интервью. Еще неизвестно, как карьера сложится. Начну с детских вопросов. У тебя сын — Филипп. Ты жалеешь, что у тебя один ребенок?
— Что по этому поводу философствовать? Так сложилось. Это сейчас мы можем выбирать и распоряжаться своей судьбой. А тогда нас выбирали обстоятельства. В свое время мы с Людой в Саратове шесть с половиной лет жили в общежитии... А потом я уехал в Москву, она осталась работать в Саратове. Мотался между двумя городами. И слава богу, что есть Филипп...
Это сильное ощущение — твое продолжение в твоем ребенке. Тогда забот и тревог еще больше — за себя, за жену, а тут еще за внуков, за внучку и за невестку. А с другой стороны, происходит какая-то подзарядка. Хотя “подзарядка” тут не то слово. Это положительные эмоции, которые я с ними получаю за один уик-энд.
— Это самое важное лекарство от эгоизма, который присущ нашему брату артисту, когда ты погружен только в себя?..
— Вот этого, я тебя перебью сразу, у меня никогда не было. Я всегда хотел думать о ближнем...
— Сегодня это уже вопрос решенный — Филипп в лучших своих проявлениях поддерживает честь фамилии. А был ли период, когда вы, как многие артисты, отговаривали его идти в эту профессию?
— Я не скрою, что для меня это были тревожные годы. Хотя вот как-то сообразили два образования — актерское, у Табакова, и второе — режиссерское — во ВГИКе.
— Как ты думаешь, ему труднее, чем тебе?
— Труднее.
— У тебя дома живет кот Джаз. И вот когда он заболел, я видел, как ты сидел в ветеринарной лечебнице у его “постели”.
— В тот тяжелый период взять его и отвезти в клинику в машине было просто невозможно. Теперь он уже спокойно обнюхал машину, можно взять его в охапку, с собой увезти в Москву. И сразу комфортно становится на душе, когда мы все садимся в автомобиль — и внуки, и кот, и супруга... И потом этот арабский кот с зелеными глазами какой-то космический...
— Много лет назад ты с Сашкой Абдуловым пришел ко мне на Трубную, и кто-то не закрыл входную дверь. А у меня был скотчтерьер, которого звали Чемодан.
— Потом мы сидим, и я говорю: где же пес? Все кричали: “Чемодан!”
— В тот день прохожие Цветного бульвара и всех прилегающих переулков были поражены, потому что бегали Ярмольник, Абдулов и Янковский и с дурными лицами искали чемодан.
— Потом подключили мальчишек. И нашли его где-то на троллейбусной остановке. После этого я прозвал его туристом.
2. — Мы с тобой из того времени, когда вся культура финансировалась государством. Государственные деньги, и немалые, вкладывались и в кино, и в артистов.
— В артистов... Давай поспорим.
— Я знал, что ты так скажешь, потому что мы очень часто с тобой вспоминали, например, картину “Тот самый Мюнхгаузен”. Я играл твоего сына. Ну, помнишь, у меня была ставка небольшая.
— 16 рублей 50 копеек.
— За всю картину я получил рублей не то 700, не то 800. А ты уже тогда был самый высокооплачиваемый артист — получил в районе 3,5 тысячи. А сегодня, скажи честно, если бы тебе было 20 лет, ты бы пошел в артисты?
— Самое страшное — вот это рациональное: пошел бы, не пошел. К большому сожалению, это делает и талантливый человек, и многие, не обладающие талантом.
— Вот я помню, что всегда хотел быть артистом.
— А я даже не знал, что это профессия. Я думал, что артисты — какие-то отдельные люди. В послевоенные годы о такой романтической профессии не мечтал. Хотя брат, старший брат, Ростислав (народный артист СССР. — Л.Я.) ходил в самодеятельность, занимался. А я — нет. Меня все больше глупости интересовали.
— У меня такое ощущение, будто ты пришел в актерскую профессию как бы из другой области, из другого мира.
— Я сейчас тебе скажу страшную вещь: я очень рад, что у меня вообще никакой школы нет. Общаясь со своими коллегами, понимаешь, что у них есть какая-то школа, присутствует некая сделанность. А задача школы угадать и освободить личность, насколько это нужно. Но не определяет за четыре года школа ни-че-го. Потому что ты уходишь, закончив институт, и оказываешься в театре, где исповедуют другое, а в кинематографе — третье и т.д. Поэтому не надо всей этой школы. Я учился четыре года в театральном училище. Но школа все равно была только после большого перерыва. Если ты нормальный человек, то понимаешь, что сегодня общение с хорошим артистом, партнером, с хорошим, со средним режиссером и даже с плохим — это уже школа.
— Ты сделал очень много ролей, которые стали хрестоматией нашего искусства. А есть ли роли, которые сделали тебя?
— Я думаю, что это роль в фильме “Служили два товарища”. Я очень люблю эту картину, она не стареет, мудрая такая, чистая. Я недавно посмотрел ее и проанализировал, с чего начинал. Я, провинциал из Саратова, в главной роли, а роль-то совсем такая молчаливая. Вот Ролан Быков много играет, а у меня слов мало. “Что же мне делать?” — думал я. И помню, режиссер Карелов бросил такую реплику: “А ничего делать не надо, ты просто смотри и оценивай”. И что-то подсознательное щелкнуло во мне. Я подумал, что смотреть-то надо осознанно. Но это качество — смотреть — я стал потом развивать; смотреть — и во взгляде привносить что-то свое. Потому что просто смотреть — это глупая затея, смотреть как бы изнутри себя — другое... Я еще вспомнил книги Станиславского, и там было написано: “Перевоплощение — это “я” в предлагаемых обстоятельствах. Взгляд изнутри”. Я играл свой взгляд изнутри, смотрел на все с позиции времени.
— Тебе чаще везло, чем не везло. И поэтому сыграл от алкоголика до царя: разведчика, царедворца, любовника, сказочника, эмигранта.
— Одна из любимых сейчас — это Петр Первый в “Шуте Балакиреве”. Вот та боль, которой можно поделиться со зрителями. “Господи, помоги ты нам еще раз”, — обращаюсь я к ним с монологом. Ведь живут поколения после Петра Первого, живу я в XXI веке, а чего-то в России все не так и не так. Хотя, может быть, через 25 лет все будет идеально. Почувствовать контакт своей нервной системы с требованиями, с болью зала... — вот это, может быть, самый определяющий момент “Шута”.
— В кино ты совершал чудеса. Если бы ты был волшебником, что бы сделал в первую очередь?
— Самое смешное: ты задал вопрос, а я, артист, сыгравший эту роль, даже растерялся. Поэтому я отвечу тебе: есть соты с пчелами... В общем, чтобы был близкий круг моих родных, моих друзей, чтобы было все хорошо. А если так подумает каждый, может быть, какое-то чудо и произойдет.
3. — Ты не сразу на это решился, но все же снял замечательную картину “Приходи на меня посмотреть”. Хочешь еще снимать?
— Хочу.
— Есть определенные планы?
— Нет еще. Спасибо сорежиссеру Михаилу Аграновичу: он взял весь организационно-технический изматывающий труд на себя. Я же занимался всем красивым — актерами. И вот чего мне хотелось от актеров — так это отсутствия школы. Я сам это исповедую.
— А у кого из западных режиссеров ты хотел бы сниматься?
— Чего мечтать-то? Мы никогда не снимемся в главных ролях. Взять вот и пригласить бы Ярмольника, Абдулова, Янковского... Уверяю: наши будут — третья-четвертая роль и то со знанием языка, которым мы плохо владеем. А мечтать? Если только глухонемого сыграть. Конечно, мечтал бы сняться с Де Ниро.