СПРАВКА “МК”. “Гибель империи” — большой проект ОРТ, рассчитанный на 10 серий. Каждая серия — законченная киноистория. Автор сценария — писатель Леонид Юзефович. Режиссер — Владимир Хотиненко. События разворачиваются с 1914 по 1918 год — Первая мировая война, создание контрразведки, время великого перелома и великих потрясений. Герои вымышленные и реальные. Играет — звездный состав.
Проходная “Мосфильма”. Разновозрастные барышни чинно сидят у окна, как невесты на выданье. В стороне безусые юнцы и мужчины.
— “Гибель империи”, — выкрикивает чей-то командный голос.
— Ты не стесняйся. Дуй к бригадиру, — толкает меня в спину дядька с небритыми впалыми щеками. — Видишь, массовку набирает.
Какая массовка?! У меня в “Гибели империи” — большая роль. Я играю журналистку из редакции газеты “Речь”.
Так начинаются мои приключения в кино. Две смены на “Мосфильме”, в кадре и за кадром на съемочной площадке у Владимира Хотиненко, провела журналист “МК”. Две смены, полные наивности, открытий, любви и ненависти к этому самому массовому из искусств.
Кино начинается с вешалки, то есть с костюмерной. С ассистентом Вовой идем в большой гардероб “Мосфильма”, который здесь почему-то называют Белым домом.
— Еще вам артистку привели, — бросает Вова художнику по костюм.
Ряды юбок, рубах, брюк и пиджаков всех стилей и эпох свисают с потолка до пола. На шкафах надписи: “простонародные”, “городские”, “кухарки”, “барышни”, “военные”...
Все-таки мне повезло, что в 1914 году барышни уже не носили корсетов. Как говорит художник Регина Хомская, даже артистки, утянувшись корсетами, теряют сознание. Поэтому мне выбираем прикид подемократичнее — моя эсерка будет очень даже ничего: скромненький костюмчик цвета беж в деликатную клеточку и воротничок из бархата. Но что больше всего потрясает — это ботиночки, которые носила буржуазия. Маленькие элегантные сапожки с кнопочками по всему фигурно вырезанному краю.
Сажусь на грим.
— Масочку сделаем? — интересуется гример Оля Матвейчук и предлагает на выбор маску Маковецкого или Балуева. Разумеется, не гипсовую, а косметическую. И вот я уже с ярко-голубым фейсом, на фоне которого губы — как у вампира, насосавшегося крови, а глаза — белые, как у чокнутой.
— Дочь Фантомаса, — говорит кто-то, заглянув в гримерку.
Прическу и грим делают на манер начала века — а-ля Вера Холодная. Челку выкладывают в извилистую плойку от пробора к правому уху, а вокруг глаз — темные круги. Но не как признак чахотки, а как признак демоничности. Наверное, думаю, так выглядела моя журналистка Виноградова. К ней в редакцию, то есть ко мне, приходит капитан контрразведки Костин. Он же артист Александр Балуев.
И как в кино — именно в этот момент в дверном проеме возникает фигура в мундире и портупее. Я обмираю — мой партнер, Балуев.
Размах у картины действительно имперский. Действуют 479 персонажей. Из них шесть — главные герои — проходят через всю эпопею: две любовные пары Балуев—Миронова и Маковецкий—Хаматова, а также Башаров с Краско. В каждой серии еще есть главные персонажи — их 94 (одна из этих ролей — как раз моя). Не говоря уже о массовках и групповках — этих до 200 человек.
— Кассандров — это псевдоним? — спрашивает, глядя на меня в зеркало, Балуев, которому второй гример Тома наклеивает усики.
— Конечно. Этот Кассандров предсказал убийство эрцгерцога Франца-Фердинанда, — тщательно выговариваю текст, ломая язык, как на “Карл у Клары украл кораллы”.
— Ужас, как ты это произносишь? — говорит Саша. — Давай еще раз пройдем.
И мы раза три — про этого ужасного Кассандрова. По сценарию у того глаза белые. Интересно, как их сделают артисту Гармашу?
Павильон — это редакция: три маленькие комнатки с общим коридором и с видом на улицу, залитую белым светом прожекторов. А улица — нарисована: в два этажа домишки, снег на крышах и вывесках “Трактиръ”, “Швейные машинки Зингеръ”... В редакционной тесноте — очень много людей с разными приборами. Одни меряют свет у окна, другие — у моего лица. Проверяют звук — в общем, без суеты и с юмором борются за чистоту кадра.
— Так, репетиция, — это уже Хотиненко. Расстановка сил: я — у стола, листаю подшивку “Речи”. Капитан — напротив. У стены — операторская группа во главе с Ильей Деминым, похожим на норвежского шкипера. “Шкипер” прицеливается в объектив, говорит: “Правее, левее, чуть отклони голову, так хорошо, еще 20 сантиметров, готово!” Тут же гример пуховкой припудривает мне лоб, поправляет плойку на лбу. Реквизитор заправляет лист белой бумаги в мою пишущую машинку. Костюмер одергивает на мне пиджачок, мальчик-звуковик проверяет, в целости ли на мне радиомикрофон. Вот, вот тот волшебный миг, когда весь мир вокруг тебя вертится! Понятно, почему все так стремятся в артистки и рвутся в кино. Но счастье, как показывает время, недолго. Человек с совком и в камуфляжных штанах развеивает дым. Все кашляют и говорят одно и то же: “дышать нечем, нечем дышать”. Так искусство требует жертв.
— Начали! — командует Хотиненко уже из соседней комнаты, где он смотрит сцену в монитор. Девушка с хлопушкой. Мотор.
— Господин Костин, — говорю я и чувствую, что карьера моя, так и не начавшись, рушится. Из деревянного горла деревянным языком я произношу деревянные слова: “Все сотрудники соберутся после обеда. Приходите после трех”.
Делаем первую пробу, вторую. Партнер у меня что надо: терпит мою “деревянность” и помогает сочувственным, но хитрым взглядом. И Хотиненко — как мой последний шанс на спасение в “Гибели империи”.
— Молодец! — хвалит меня добрый Хотиненко. — Только вот в этой фразе “Приходите после трех” добавь немножко эротики. Посмотри на него с оценкой: “Я бы с таким, после трех...”
Если бы Владимир Иванович знал, что миллионы женщин готовы повторять это при виде артиста Балуева с утра до ночи... Но для меня он не вожделенный брутальный мужчина, а партнер — капитан Костин.
После глубокой внутренней работы говорю не без эротик-кокетства: “Приходите после трех.”
— После трех у меня расстрелы, — отвечает капитан не по тексту. Ему, снявшемуся в десятках картин, легко шутить. А тут...
Как говорит Инна Штеренгарц, занимающаяся кастингом, отбор артистов для “Гибели империи” Хотиненко в первый раз утверждал не по кино-, а по фотопробам. Снимал кандидатов в стиле эпохи, и если артист попадал в стиль, его утверждали. Именно так утвердили и меня — надели шляпку, дали папироску и поставили к окну в задумчивой позе.
Все идут в столовую, где по талонам бесплатно дают три блюда плюс компот. По дороге работаю журналисткой и спрашиваю у режиссера:
— Фотопробы — это от отсутствия времени?
— Нет. Просто я каждый раз что-нибудь выдумываю. Например, на “72 метра” у нас была некая фотостудия, такая провинциальная, южная, куда все персонажи приходили сниматься, и я с ними болтал о всякой чепухе. Здесь же я понял, что нужно одновременно искать и актера, и стиль.
— В “72 метрах” у тебя гибель подводной лодки. Здесь — целой империи. Не слишком ли много гибели на одну режиссерскую душу?
— Остроумный вопрос. Случа