За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Сильных мужчин, способных забыть обо всем ради главного дела своей жизни. И преданных женщин, готовых продолжить дело своего избранника даже после его смерти. За мной, за тысячу километров от Москвы, на русский Север, в Вологодчину, на маленький клочок суши, со всех сторон окруженный беспокойной водой. На остров Спас-Каменный, что меньше километра в длину. Камни, глыбы, хрупкая земная твердь, в которой отпечатаны семь веков истории, и тени тех, кто когда-то бывал здесь, и останки древнего, взорванного монастыря. Но он живой, этот остров. Я знаю точно, я видела женщину, которая его хранит.
Машину закрутило на льду, отбросило в сугроб, где она, поурчав скорее от обиды, чем от желания завестись, заглохла. Вместе с закатом на Кубенское озеро пал туман, и дорогу назад, в деревню, было уже не разобрать.
Проваливаясь по колено в снежную целину, я двигалась меж камышей на единственный ориентир в непроницаемой тьме — мерцающий золотом крест, будто прибитый к небу.
Беспутица закончилась верст через восемь, когда в воздухе — меж облаками и снегом — повисли серые силуэты строений. Колокольни в строительных “лесах”. Часовенки возле могильного холма. И странноприимного дома, монастырской гостиницы, которую построили полтора столетия назад для паломников, и теперь в нее изредка забредают рыбаки, хулиганы и продрогшие искатели приключений вроде меня.
Дверь в гостиницу отворила женщина, еще не пожилая, но уже пожившая; увидев незнакомого человека, она ничуть не удивилась.
— Чай пить будете? — спросила просто. — Вода в колодце замерзла, на дворе -30, но мы сейчас растопим снег. Не бойтесь, он на Спасе-Каменном девственный…
Через полчаса, выпив кипятку из талых снежинок, я сидела на крошечной кухне, укутавшись в одеяло. В гостинице все же было теплее, чем на морозе, — целых +10.
Хозяйку острова звали Надеждой Александровной Плигиной. В прежней своей жизни она была учительницей французского. В ту ночь она рассказала мне, что делает сейчас в этом безлюдном месте, на отрезанном от жилья острове, где нет ни тепла, ни воды, ни удобств. Ничего, кроме груды маленьких и больших камней. И недостроенной колокольни.
И единственный свет, кроме лунного, освещавший нас во время беседы, был от тоненькой церковной свечки на столе.
К замку фата-морганы
— Муж мой, Александр Плигин, первый раз побывал на Спасе-Каменном мальчишкой, лет в четырнадцать, — начала Надежда Александровна. — Они с приятелями решили поехать за 120 километров от Вологды на рыбалку на велосипедах. Но дорогу не выдержали и несолоно хлебавши вернулись домой…
Уже на родном крыльце Шурка задремал от усталости. И приснился ему чудный сон, будто, когда мчался с друзьями по берегу реки, увидал он среди высоких трав боковым зрением, как посреди озера возвышается шпиль древней колокольни. Плавает в июльском знойном небе, словно призрачный замок фата-морганы.
Никто из местных и слыхом не слыхивал про ту колокольню. Но упрямый Шурка свой сон решил проверить. Для этого ему пришлось ждать зимы — добраться до центра озера можно было только по глубокому снегу.
Мальчишка был из того первого поколения послевоенных пацанов, детей неизвестных отцов и матерей-одиночек, обитателей коммуналок в деревянных бараках, мечтателей и фантазеров. Которые всего в этой жизни потом добились сами — прежде всего потому, что верили в свою мечту. И вера эта в итоге оказалась сильнее самых убедительных аргументов против.
Первый раз Шурка дошел до острова Спас-Каменный в пургу. Удостоверился, что колокольня существует на клочке суши посреди замерзшей воды, неухоженном, ничейном. Заброшенной тоской повеяло от припорошенных снегом камней вокруг остатков взорванного храма. И влюбился Шурка в это место с первого взгляда. Он решил, что когда-нибудь обязательно вернется сюда. Чтобы восстановить то, что было разрушено.
А может, сам остров, разбуженный нежданным его прикосновением, выбрал его тогда в свои вечные хранители?! Кто знает…
После армии Александр Плигин приехал на Спас вместе с женой, в их медовый месяц.
Надя была студенткой иняза, “француженка”, девочка из интеллигентной семьи. Плигин — рабочий паренек, без образования, без связей, но с мастеровитыми руками, толковой головой и восторгом в сияющих глазах.
Наде ничего от него не было надо. Лишь бы рядом быть. Все равно где. “Такая любовь у меня была к нему нечеловеческая, как сумасшествие, как тяжелая болезнь. А я была для него как пустой чемодан с ручкой: что он в него положит, то я и понесу, — вспоминает сейчас Надежда Александровна. — Я физически не могла долго находиться вдали от него. А он все время шел на полшага впереди, не мог оставаться на месте”.
Губы их пахли дикой малиной, что поспела в то лето на Спасе-Каменном. И тела — в волдырях от крапивы, которая вольно росла на острове.
Медовый месяц, проведенный в палатке, дикарями, под звездным небом. Все построенное когда-то прежними хозяевами, монахами, растерзано. Голые стены — в ожогах, как в ранах. Что здесь был за пожар, на острове? Кто его устроил? Этого влюбленные тогда не знали. И ведь не они это сотворили, а стыдно было, грызло, сосало под ложечкой необъяснимое чувство вины.
— Как-то Саша позвал меня посмотреть на мир с разрушенной колокольни, — вспоминает Надежда. — Мы не боялись высоты. Оба заядлые парашютисты. У него тысяча прыжков. И у меня три сотни. Он лез по старым камням вверх, прокладывая дорогу, а я карабкалась вслед за ним, немного обижаясь на то, что он назад, на меня, даже не оглядывался...
Сквозь проемы для звонниц било малиновое солнце. Был закат. И тишина как в первый день творения. Как в раю. Он — Адам. Она — Ева. Два силуэта в узких каменных проемах. И больше никого на всей земле.
— Этот остров стал его свадебным подарком мне. Мы ведь оба были бедные, ничего за душой. Мы думали, что все самое хорошее настанет потом. Но сейчас, по прошествии стольких лет, я понимаю, что тот вечер, та минута наверху вдвоем и были самыми счастливыми в моей жизни, — Надежда Александровна подбрасывает сухие дрова в остывшую печку.
Уроки французского
Рождались дети — один, два, три. Почти подряд. Девочка и два мальчика. Даже выспаться в перерывах между декретами Надежда не успевала. “Это был лично мой выбор, моя ноша, и поэтому занималась малышами одна я, чтобы прокормить семью, Саша вынужден был много работать, — говорит Надежда Александровна. — А у меня такая ломка наступала, когда он утром уходил. Я продышаться без него не могла. Дороже мужа и детей у меня ничего не свете не было”.
Продвижения по служебной лестнице. Сначала маленькие, незаметные. Потом, наконец, к сорока годам дорос до начальника — стал директором вентиляционного завода, причем выбрали его сами рабочие. Жить бы да радоваться. Вкушать плоды труда. Но Плигин не смог.
— Помнишь, остров, где мы с тобой отдыхали? — прибежал вечером взбудораженный. — Хотят восстановить монастырь, предполагается государственное финансирование проекта. Я дал согласие, что тоже участвую. На Спасе требуется реставратор, чтобы постоянно жить там, следить за строителями. Ты рада за меня?..
Ахнула. Села на стул. Перехватило в горле. Как тогда, на отвесной стене колокольни, когда он лез на самый верх, не оглядываясь на жену.
Конечно, Саша, я за тебя очень рада! — улыбаясь, пошла собирать вещи. В конце концов, не за тысячу километров он едет — проживет она с детьми как-нибудь, зато деньги не лишние.
Они еще не знали, что это были последние месяцы существования Советского Союза и обещанная щедрая государственная поддержка восстановления монастыря окажется в итоге тоненьким ручейком, который быстро иссякнет.
Наемные строители, так и не дождавшись зарплаты, уплыли со Спаса-Каменного, оставив Плигина в одиночестве. Поломали и утопили на рабочем месте все, что только смогли.
Но в древний монастырь уже был вбит первый гвоздь и куплены первые кирпичи для колокольни, поэтому бросить все и тоже податься домой, проигравшим, Александр не смог. Он остался на Спасе добровольно и бесплатно. На долгую зиму.
— Так надо, — объяснил он своей верной жене. — Я сам продолжу строительство. Всего 500000 штук кирпичей и требуется, чтобы достроить колокольню. А еще гвозди. Я не буду ни у кого и ничего просить, унижаться, мы станем покупать материалы сами, по мере возможности, понимаешь?
И Надя понимала. Он выбрал остров. Не ее. Не детей. Кусочек бесплодной суши, с четырех сторон окаймленной темной водой.
Чего же тут непонятного?
— Средний сын, Алешка, прятал с вечера от старших кусочки черного хлеба на шкаф, чтобы не уходить в школу голодным. Мы перебивались на одну стипендию дочери Ани. И для нее было счастье, когда от этих денег оставалось несколько мятых десяток, чтобы купить колготки. Меня сократили из Дома пионеров, где я вела кружок французского языка, и, чтобы не умереть с детьми с голоду, в 93-м году я пошла торговать сникерсами. Ездила с детьми в Москву, спали на вокзале, сын привязывал коробки с товаром на веревочку к ноге, чтобы не украли!”
“Же не манж па сис жур!” — “Господа, я не ел три дня!” Первые уроки их французского.
Но только на нашем, родном языке можно было объяснить, зачем, урывая крохи из домашнего бюджета, она приходила в хозяйственный магазин, чтобы купить мужу на остров те самые жизненно необходимые гвозди.
Приобрели два радиопередатчика, мобильных телефонов еще и в помине не было. Вечерами садились — он на Спасе, она — в городской квартире — разделенные сотней километров и толщей воды, произносили заветные позывные: “Спас-Каменный, ответьте Вологде!”
Зачем это самоотречение? Кому оно нужно? Он что, святой? Или давший обет схимник? Можно было ругаться с мужем, скандалить, напирать на то, что их детям нечего есть, что семья с трудом выживает, но все в итоге было бесполезно — Плигин неизменно возвращался на свой Спас, туда, где, как он считал, был нужней.
Любовь к острову и понимание того, что Александр поселился на нем не зря, пришли к Надежде не сразу. Мне кажется, что сначала это было как бы отсветом ее безграничной любви к мужу, отсветом его веры.
Надежда пошла в библиотеку, чтобы узнать все про Спас-Каменный, и толщи веков упали на нее с пожелтевших страниц. В 1260 году, за семь столетий до того, как они родились, князь Глеб Василькович плыл на Кубенском озере вместе со своей дружиной. Начался шторм, корабль утонул, оставшихся в живых вместе с князем выбросило на каменистый берег неведомой земли.
И дал тогда обет князь, что возведет он здесь, среди камней, мужской монастырь, землю обетованную. И выполнил он свою клятву. Семь веков стоял тот монастырь.
Молились в кельях о заблудших душах бесчисленные поколения монахов. Каялись в содеянных грехах те, несгибаемые в своей вере люди в кожанках, что в середине тридцатых годов двумя прицельными взрывами уничтожили навсегда храм и стащили с колокольни колокола… Курили самокрутки стаи беспризорных мальчишек, малолетних преступников, что привезли на остров власти после изгнания оттуда безгрешных иноков. В опустевших кельях монастыря открыли детскую тюрьму. Но прожили маленькие заключенные на Спасе всего месяца два, а потом на острове случился пожар и выгорело все, что только могло там выгореть.
Остались лишь камни и вера.
Ты его никогда не забудешь
— Когда Саша рассказывал про остров, у него светились глаза. До самого последнего дня. Он был счастлив тем, что ему, кроме восстановления монастыря, ничего от жизни не надо. А я хотела быть счастлива его счастьем, — вздыхает Надежда.
Она знала, конечно, что сердце мужа не камень. И бесследно не проходит ничего. Ни нервотрепки, ни хождения по кабинетам в поисках спонсорской помощи, когда надежды на восстановление острова своими силами не осталось.
Высокий, седовласый, белобородый, похожий на канонического святого или очарованного странника. Постепенно он заразил ее своей мечтой и верой. И она, с детства атеистка, на Спасе пришла к Богу. Подсмотрев на рассвете, ранней осенью, как замерзают прибрежные волны озера, на бегу превращаясь в лед. Это было настоящее чудо. Она написала об этом в своем островном дневнике.
Звонили друзья, отдыхавшие за границей. Она выслушивала их впечатления о Риме, об Италии, о заморских диковинках. Господи, как все это далеко от нее, от них, как странно, будто на другой планете…
Три окна в монастырской келье. Работа от зари до зари. Помогает Саше, полощет в озере белье, дела простые, каждодневные, чинит паруса на их маленькой яхте, на которой можно было доплыть до большой земли, встречает толпы паломников и экскурсантов, которые вдруг — сквозь десятилетия забвения — зачастили на обновленный Спас-Каменный. Про странное самоотречение Александра Плигина узнавали многие. Год от года росла ввысь на острове колокольня. Еще совсем немного, еще чуть-чуть… “Я никогда не уйду отсюда!” — кричал ей муж сверху вниз, с неба на землю, укладывая очередной камень.
— Я до последнего думала, что Саша бессмертен. Нет, знала, конечно, что у него слабое сердце, и врачи меня предупреждали, но я не верила, — переживает Надежда Александровна. — Последний раз муж вышел ко мне из больничной палаты, уже в Вологде, в серебристом джемпере, в тон которому его глаза серебрились. Не от мира сего… Вы знаете, я даже спросить у него не успела: где бы он хотел лежать, после жизни…
Александр Плигин умер 27 января 2004 года. В крещенские морозы. Бесконечно звонили люди и все спрашивали об одном: как добраться до Спаса, где наверняка и состоятся похороны.
“Почему на острове? На каком острове?” — путались мысли. В монастырях, пусть даже и бывших, простых людей ведь не хоронят.
Но с Надеждой связался вологодский владыка и строго так наказал: что же ты, матушка, а где же ему, кроме как на Спасе, лежать? Он ведь сам это место для себя выбрал.
Гроб на остров доставляли на вертолете. Машины сквозь снега не прошли. А люди шли толпами. Могилу в тверди два дня долбил МЧС, но так ничего и не выдолбил, позвали деревенских мужиков, и они, простыми лопатами, проложили Плигину путь в камни.
В тех местах теперь говорят, что рано или поздно хранителя острова могут даже причислить к лику святых. Но только должно пройти время...
— А ангелы ушли за ним, оставив меня одну, — говорит Надежда Александровна. — Но я верю, твердо верю, что где-то там, наверху, он по-прежнему меня ждет. Ждет, когда я доберусь до него, докарабкаюсь... Саше было проще, он любил не смертного человека, а эту землю, камни, которые у него никто не мог отнять. Как отняли теперь его у меня.
Выросли давно дети, закаленные бытовыми трудностями, не сломались, занялись серьезным бизнесом. И нет больше бессонных ночей, безденежья, отчаяния, что душили ее когда-то. Надежда побывала за границей, в любимом Париже, и в Риме, кстати, тоже. Но везде, где бы ни была, ее тянуло обратно, на Спас.
А недавно старший сын, предприниматель, позвонил с Мальдивских островов. “Знаешь, мама, говорят, здесь рай на земле, а у нас на острове все равно лучше!”
…Догорает свеча в обрамлении морозной зари. Гаснут талые звезды, такие низкие здесь, на острове, что дотянешься рукой.
— Мне больше некуда отсюда спешить, — улыбается Надежда Александровна. — Остров это мой дом. А я — маленький гвоздик в его основании, так завещал мой Саша. Не будь его веры, сюда, на Спас, к восстановленному почти до конца храму, не шли бы со всех сторон люди…
…А ночью, во сне, она снова ползет вверх по разрушенной колокольне. Молодая, влюбленная, в самый счастливый день своей жизни. И солнце сквозь звонницы слепит глаза, и Сашка, упрямо карабкающийся на полшага впереди, опять не оглядывается на нее.
Только теперь, с высоты прожитых лет, она уже не обижается на мужа, понимая, почему он не протягивает руку помощи.
Он хочет, чтобы она сама добралась до вершины.
