Жизнь все-таки — несправедливая штука. Воздает по заслугам. Но когда? И как?
Переиграл едва ли не весь театральный репертуар, а страна узнала своего героя лишь спустя десятилетия. После пусть и яркого, но “кушать подано”.
Коренной ленинградец. Быть питерским сейчас модно. Но неудобно — ведь работа большей частью в Москве.
Благосостояние вместе с популярностью растет как на дрожжах. Но половину ночей приходится проводить в поездах.
В 50 лет второй раз женился. Дома молодая красавица жена и кроха сын. А в голове лишь работа, работа и еще раз работа…
Жизнь все-таки — несправедливая штука. Или нет?
Об этом с “прекрасным нянем”, актером Борисом Смолкиным, и поговорим.
“На старости лет начал водить машину”
— Борис Григорьевич, вам не кажется, что жизнь устроена несправедливо?
— Поясните.
— Поясняю: сейчас вы на коне, режиссеры, телевидение рвут на части. И вам совсем не 20, чтобы успеху такому порадоваться в полной мере.
— А вы считаете, что сейчас я не в состоянии радоваться?
— Конечно, вы ведь уже умны, мудры, все про себя и про всех знаете.
— Знаете, есть такая фраза, не помню, кто сказал: ужасно, когда мудрость приходит раньше счастья.
— Ваш случай?
— Не могу так сказать… Да бог с ней, с мудростью, не в мудрости дело. Глупо жаловаться на судьбу и говорить: эх, если бы все это, да лет 20 назад. Глупо, бессмысленно и непродуктивно. Ведь это могло не произойти и сейчас. И не произойти никогда. Рядом со мной огромное число моих коллег, которые не хуже меня, а кто-то, может быть, и лучше. И к которым это не пришло. А мудрость как раз, если она у меня есть, дает свои преимущества — к тому, что произошло, она позволяет относиться спокойно. Потому что в молодости даже не слава, а популярность может сломать любого человека. Примеры все мы знаем.
— А вас, закаленного, уже ничем не прошибешь?
— А чего меня ломать? Сейчас-то. Ну что изменилось от того, что меня узнают на улице? И звонит мне Дима из “Московского комсомольца”, и хочет со мной разговаривать? Ну что? Да нет, вряд ли во мне что-то изменится — наверное, я останусь таким, какой я есть.
— И нет желания спросить у режиссеров: родные мои, где ж вы были раньше?
— А смысл этого вопроса?
— Хорошо, тогда скажите, где раньше были вы?
— Где я был раньше? Служил в Ленинградском театре музыкальной комедии, потом в Александринском театре, потом в Театре комедий имени Акимова. Работал на эстраде, на телевидении, на радио. Я просто работал, работал артистом. Не могу сказать, что был обделен вниманием публики, но круг этого внимания, естественно, в связи с “Няней” несоизмеримо увеличился.
— Это ведь так утомительно, не правда ли?
— Входит в комплект. Артист — профессия публичная, его должен знать кто-то еще, кроме родственников и знакомых, правда?
— И от любви народной не хочется сбежать в Гималаи?
— Сказать по правде, я люблю одиночество, всегда его любил. Но и тут нашел себе лазейку — на старости лет начал водить автомобиль. Никогда в жизни у меня машины не было: на съемках как-то пришлось водить, и я подумал: а почему, собственно?.. Получил права, купил себе машину. Наверное, мог и раньше, но как-то об этом не думал. А сейчас… Это не потому, что я прячусь от людей в машине. Не больно-то и спрячешься — в пробке стоишь, бывало, и тебе из соседних рядов передают блокнотики для автографов. Но так комфортно себя чувствуешь, когда запираешься, закрываешься, поднимаешь все стекла. Я иногда даже не еду никуда — просто в машине сижу…
— А стекла тонированные?
— Нет, ну это уже слишком…
“В Москве все гении. Куда уж мне?”
— В Москву на машине своей никогда не ездили?
— Нет, в Москву — только поездом. Иногда самолетом.
— А почему бы вам в Москву не перебраться? Здесь же работа.
— Не переезжаю потому, что работа моя, как и все на Земле, временна. И может кончиться в любой момент, как вы понимаете. А с Ленинградом, с Петербургом у меня связано все: семья, мама, квартира худо-бедно. А если пафосно — могилы моих предков… Ну, а во-вторых, поздновато мне уже кидаться за жар-птицей.
— Вы же только сейчас поймали ее за хвост.
— Ну и хорошо. Понимаете, нет у меня необходимости такой — все время находиться в Москве. Правительство мне возглавить не предлагают. Пока еще. Что требовало бы моего неотлучного присутствия. Да и в конце концов, если я понадоблюсь в Москве, в любой момент могу сюда приехать — расстояние между Москвой и Петербургом я в состоянии пока одолеть.
— Скажите уж лучше, что Москву не любите. Боярский вон не стесняется.
— Мишка? Глупости — кокетничает, думаю. А может, и придуривается. Не знаю, как он, а у меня нет неприятия Москвы. Наоборот, Москва для работы — очень удобный город.
— А для жизни?
— Не пробовал. Наверное, здесь и жить можно. Но работать, правда, очень удобно. Это сити, абсолютно деловой город. Что меня вполне устраивает, я люблю такой ритм жизни… Я абсолютно оценил прелесть московской архитектуры. Которую на моих глазах уничтожают просто чудовищным образом. Вот эта прелесть старой Москвы: купеческой, дворовой. В которой есть любимая моему сердцу опереточность, в хорошем смысле слова, — с этими двойными названиями: Садовая-Триумфальная, Садовая-Кудринская. Это, знаете, как псевдонимы каких-то провинциальных комиков и трагиков. Такие ассоциации у меня связаны с Москвой, с ее провинциальной напыщенностью. Здесь вообще много очень декораций, и не только в названиях…
— Все искусственно, хотите сказать?
— Да, очень много эрзацев, заменителей. Заменитель храма Христа Спасителя, например, — абсолютный эрзац. Ну глянцевый! Художник Версаладзе такой нарисовал бы в 1953 году для оперы, я не знаю, “Борис Годунов”.
— А эрзац человеческий в Москве тоже ощущаете?
— А здесь в общем-то срез всего нашего общества виден, знаете, как спиленное дерево, — все кольца нашей страны. Вот, что касается этой страшной легенды, чем всегда гордился Ленинград, когда осуждал Москву. Говорили: в Ленинграде, если спросишь, как пройти туда-то, тебе всегда объяснят, а москвичи эти... А я понял, почему так. Здесь просто нет москвичей. Они же не отвечают не потому, что не хотят, — они просто не знают.
— Вот вы какие — питерская интеллигенция. Боярский еще говорил: что в Москве на “пятерку”, в Питере — на “троячок”.
— Да, реакция здесь другая, есть такое. Это ведь свойство папуасов. Которым Миклухо-Маклай бусы привез. В Москве больше гораздо гениальных артистов, да все практически. Режиссеры все гении, спектакли гениальные…
— А вы не Байрон, вы другой?
— Вы знаете, если можно, я предпочел бы держаться от этой гениальной шелухи чуть поодаль. Я уже в том возрасте, когда интереснее на все это смотреть со стороны. Да и вряд ли я попаду в эту тусовку гениев.
“Пару раз проводники меня просто спасали”
— Ну а квартиру здесь купить? Чтобы не ютиться по гостиницам хотя бы.
— Думал об этом. Руки пока не доходят. И деньги...
— Да уж, за московскими ценами сложно угнаться.
— Да и за петербургскими тоже. Тут дело в том, что на наш рынок пришли москвичи…
— Ну, конечно, — все беды от них. А вот москвичи говорят, что да, Питер, конечно, город красивый, но вот жить там нельзя.
— Так, как здесь, — точно нельзя. Почему — не готов ответить на этот вопрос.
— Из 365 сколько ночей проводите в “Красной стреле”?
— Примерно половину. Понятно, что удобнее было бы работать вахтенным методом, как работают бурильщики, нефтяники: