“Никогда ни перед кем не пресмыкался и перед тобой не буду!” — кричит Шарапов на малине Горбатому.
В этом и есть весь Владимир Конкин, исполнитель знаменитой роли, замечательный актер. Которому пока так и не дали народного…
— Почему до сих пор столь популярна фраза: “Ну и рожа у тебя, Шарапов”? Вас этот Шарапов самого не достал?
— Был период, когда меня это очень раздражало. Володя Высоцкий, произнесший эту фразу...
— …по сценарию?
— Да, это было в сценарии. Но тем не менее он так сочно это сделал и все время отвлекался на поцарапанную физиономию Шарапова с этим бинтом… В этом было определенное дружеское сострадание, это не было оскорбительной фразой. Но, конечно, когда ты каждый день по сто раз слышишь себе в спину “ну и рожа у тебя”, иногда хотелось…
— В глаз дать?
— У нас ведь иногда наши уважаемые зрители думают, что если они сказали такую фразу, то они сразу же располагают актера, потому что он узнан.
“Находиться в труппе театра более 5 лет для актера преступно”
— Отчего вы часто меняете театры?
— Ну 11 театров за 35 лет, согласитесь, это в общем-то не мало, но и не много — это средне.
— Характер, что ли, неуживчивый?
— Нет, дело не в этом. Находиться в труппе театра более 5 лет, мне кажется, для актера преступно. Почему преступно? Я нисколько не уничижаю достоинства наших многих блистательных актеров, у которых на всю жизнь одна печать после театрального училища. Они в этом театре, Вахтанговском ли, Ермоловском ли, уже как вечность. Да бога ради, но мне кажется, что когда в театр приходят каждый год новые актеры, а ты все там и ты такой уже вождь, такой уже гуру, то перестаешь замечать, что, к сожалению, за твоей позой мало что осталось. Актер должен бедолажить, во всяком случае, это моя позиция. Как только мне становится покойно, благодушно — все, значит, надо убегать, нужен адреналин, как сейчас говорят.
— С женой Аллой вы уже 32 года, а почему не сразу венчались?
— Да нет, 35 уже, извините. Что ж вы так, три года-то скинули? В 1989 году дочка у нас последняя родилась, и мы поняли, что нам это необходимо, чтобы укрепить наши отношения.
— Вас, собственно, знают по двум фильмам — “Как закалялась сталь” и “Место встречи изменить нельзя”?
— Это была уже не первая и не вторая, а, по-моему, 12-я картина. Мы начали снимать “Место встречи” в апреле 1978 года и закончили где-то в конце июля 1979-го. После озвучания мы спешили к Дню милиции — на ноябрьские праздники картина пошла в эфир.
— Вам тогда было…
— 27, а в этом году, 19 августа, на Преображение Господне, мне исполнилось 55.
— С тех пор вы стали очень набожным?
— Ну, наверное, это слишком высокая оценка моих религиозных чувств, потому что нельзя забывать, что я все-таки лицедей. Моя профессия — таскать личину на сцене и в кино, и, естественно, всякая личина может прицепиться и к сердцу, и к душе, и вот здесь как раз религия помогает. Для меня религия — это способ сохранения личности. Иногда мне кажется, что я как будто вчера снялся в “Как закалялась сталь”, хотя этому фильму уже 34 года. Я ловлю себя на мысли, что до сих пор помню сцены, монологи из того же “Места встречи” или “Аты-баты, шли солдаты”. 49 фильмов и около 50 ролей в театре — они так или иначе во мне гнездятся.
“Даже не замечаю, что три часа на службе стою…”
— Ваше лицо для среднего и старшего поколения — лицо Павки Корчагина… Набожный Корчагин — гримасы жизни!
— Наверняка вы, сударыня, заметили, что я далеко не ханжа, я не проповедую — это не моя прерогатива, это дело наших православных служителей, это они просвещают паству.
— Может быть, вашему приходу в религию предшествовали какие-то события?
— Начиная с той же картины “Как закалялась сталь”, в моей жизни все чаще и чаще стали встречаться священнослужители. Вначале я к этому относился как к интересным знакомствам, но постепенно стал нуждаться в этих людях. В их глубине постижения мира, основ его я стал чувствовать, что они меня укрепляют. Не всегда меня даже самый веселый анекдот может развеселить, я иногда хочу вести диалог в тишине. Как раз именно храм дает мне такую возможность. Когда я разговариваю с Господом — я выхожу в мир с новыми силами, даже не замечаю, что три часа на службе стою…
— Вся эта религиозность вам очень идет, вы обходительный, мягкий, правильный, еще правильнее того Шарапова, с которым вас тоже ассоциируют.
— И это все при жизни вы мне говорите? Господи, кто бы такое мог сказать! Ну, кстати, да, я достаточно нежен и обходителен, стараюсь.
— Все же вы актер!
— В своей личной жизни я стараюсь не использовать все эти актерские штучки…
— Вы сказали: “Крыса рожает по 15 крысят каждый месяц, львица раз в 2 года одного льва — хочется быть львицей…” Это про всеядных актеров, которые снимаются в этих сериалах?
— Скажу только про себя — я начал в начале 70-х годов, и для кого-то я до сих пор Корчагин. Есть планка, ниже которой я опускаться не могу, не имею права этого делать. Вот пример: Павла Кадочникова люди старшего и среднего поколения прекрасно помнят, он снялся в “Подвиге разведчика”. Он народный артист Советского Союза, лауреат Ленинской премии и так далее. Всю свою жизнь он снимался только в положительных ролях. И меня определенная зрительская аудитория будет всегда сравнивать с Корчагиным, с Шараповым, с Кирсановым из “Отцов и детей” — с героями, несущими положительный заряд. Я актер характерный, у меня в дипломе было написано амплуа: “лирический герой-простак”.
— Хорошо, почему вы не играете в сериалах положительных героев?
— Когда мне сегодня предлагают роль и говорят: “Ну там в одной сцене надо будет попу показать”, я говорю: “Ребята, покажите свою”, и я еще раз потуже подтягиваю поясочек, продырявливаю там дырочку, и моя семья к этому готова, потому что в конце концов себе дороже. Как сказала мне Фаина Георгиевна Раневская в Театре Моссовета (после “Как закалялась сталь” меня Завадский пригласил туда на роль Раскольникова и обещал квартиру, но ничего я не получил): “Володя, сняться в плохом кино — это то же самое, что плюнуть в вечность”.
“Высоцкий был совершенно непредсказуемый человек”
— Почему в СССР делали хорошие телесериалы? “Место встречи”, например?
— Была определенная культура производства, тогда даже слова “сериал” не существовало — это был “многосерийный телевизионный художественный фильм”. Тут много причин, но важнейшая в том, что кинематограф — это деталь. Можно быть каким угодно гениальным, но если оператор не видит, как у меня вибрирует рука и тянется к бокалу с водой и выдает мое состояние, или — ой-ой, вот божья коровка поползла, а в это время юноша объясняется с девушкой… Сегодняшнее сериальство лишено этих деталей…
— Я надеюсь, вы сейчас не будете увиливать от ответа, но я была приятно удивлена такой дружбе, пронесенной через года, когда давеча увидела вас на квартире Кирпича—Садальского. Оказывается, Высоцкий был против Станислава? Оказывается, если бы не ваше заступничество за него, не видать бы ему этой роли Кирпича, Кости Сапрыкина?
— Да просто так сложились обстоятельства. Когда Стасик появился у нас на съемочной площадке, уже прошло где-то месяцев пять съемок, то есть я уже привык немного к своеобразной манере Владимира Семеновича жить на съемочной площадке и вне ее. Это, в общем-то, мягко скажем, был не очень-то простой человек во всех отношениях, и подойти к нему с какими-то одними лекалами и клише было очень сложно. Мало того, он был совершенно непредсказуемый человек, и что случится через секунду с его настроением, никто не знал, даже его друг Станислав Сергеевич Говорухин. Последний, являясь режиссером-постановщиком, иногда даже терялся от каких-то непонятных, спонтанных взрывов Владимира Семеновича.
У Стасика там, как вы помните, довольно-таки много текста, и он еще должен был это смешно делать. А Высоцкому некогда было, он все время спешил, понимаете… Стасик же одно слово сказать забыл, второе, что-то перепутал, и Высоцкий начал очень нервничать, мягко скажем. Я понял, что Стасик уже начинает бледнеть, синеть, заикаться и запинаться, я ему шепнул: “Стасенька, попроси у Говорухин