Редкая птица в белой рубахе

Диана Арбенина: “С годами становлюсь все торопливей”

Диана Сергеевна ворвалась в кафе на Ленинском как-то по-маяковски: стремительная и резкая, как “Нате!”. Но под черными очками обнаружилась мягкость глаз.
В отличие от звезданутых Арбенина не способна разговаривать с человеком, когда она в черных очках и не видно глаз: сразу снимает. С ней ворвалась целая компания дам — ее друзья. Повод для встречи — книга стихов Арбениной, которая появится в августе. Захотелось понять, из какого сора растут ее стихи, — а стихи, надо сказать, очень хорошие.

Самое заповедное

— Как будет называться книга?

— “Дезертир сна”. В этом словосочетании есть абсолютная магия — раз. Оно в моей структуре определений — это два. В отличие от песен, которые я могу писать в любое время дня, стихотворение — более заповедная штука. Они приходятся на ночь, на то время суток, когда ты должен отдыхать. Стихи — это воровство себя самого у себя самого.

— Магия, говорите. А в вашей жизни магия есть?

— Конечно! Самое главное, что у меня есть (тьфу-тьфу-тьфу) на сегодняшний день неисчерпаемый запас возможности радоваться и любить. Откуда это — я не знаю. Я даже боюсь это спугнуть. Никогда в жизни у меня не было депрессии, ни дня просто. Были какие-то острые переживания в 14—15 лет, но я вам скажу, что в 14 лет я была такой же, как сейчас. И сейчас у меня переживания ничуть не менее остры. Даже, может, похлеще.

— Для вас имеет значение, от мужского или женского лица вы пишете?

— Нет. Персонифицирование, мне кажется, очень убого. Поэт, как говорил Мандельштам, двупол. Это нормально, не значит, что есть крен в мужское или женское. Когда ты начинаешь писать стихи, ты теряешь связь с конкретикой, человеческий контекст. Это дает большую свободу.

— У вас никогда не было ощущения, которое часто мучает молодых писателей, — что все уже названо и писать после Шекспира вообще нет смысла?

— Нет. Это говорит о скудости души, о малодушии. В каком-то смысле до меня ничего не было! Я родилась, и это моя вселенная. Я умру, со мной она закончится. Нельзя говорить, что есть семь нот — и уже все сыграно. Тогда иди водить автобус. А зачем водить автобус, до тебя же водили? Чем более ты душевно богат и разнообразен, тем больше к тебе приходит слов. Ты же их не на аркане цепляешь, они сами в тебя вливаются, когда ты открыт и когда ты хочешь этого.

— В стихах, или стихуях, как вы их называете, у вас часто появляется поезд. Ваша красивая строчка: “Ты ехала в город в извилистом теле змеи”. Обычно поезд в трактовке сновидений, да и в литературе, — образ времени…

— Да? Действительно — такое количество вагонов!

— А для вас что такое поезд?

— Я никогда не говорю “поезд”, говорю — “паровоз”. Это возможность думать. Мне нравится неспешность, с которой там все происходит. С годами я становлюсь все торопливей, все быстрее надо делать. А паровоз меня конкретно удерживает. Для меня это стоп-кран, когда я могу лечь на полку, подумать, почитать, посмотреть в окно. Но не могу сказать, что самолет проигрывает в чем-то: самолет же в небе.

— Вы редко — и слава богу — употребляете в стихах слово “любовь”, не тратите его понапрасну. Боитесь его?

— Хороший вопрос. Конечно, боюсь.

О любви


— Вы себя любите, Диана?

— У меня с собой роман. Взаимный! (Смеется.) А почему я должна это скрывать? Мне с собой хорошо. Интересно, волнительно, тревожно, счастливо. Бывает горько, бывает стыдно. Хотя, мне кажется, к любви к себе я еще не совсем пришла. Любовь к себе означает беречь себя, а у меня этого пока нет. Но я к самой себе отношусь с большим пристрастием.

— Вы говорите, что часто влюбляетесь. А любовь — она каждый раз новая? Или похожа на предыдущую?

— Всегда новая, повторений быть не может, потому что нет одинаковых людей. Но у каждого человека есть собственный привкус тайны любви.

— Еще одно красивое ваше выражение: предел ощущений. Когда вы его достигаете?

— Его можно достигать во всем. На сцене. Если ты отдаешь себе отчет, что больше никогда не будет 20 июля 2007 года, то ты все делаешь на пике. Можно спать, разговаривать по телефону на пике. Это крайность, которая не является ничем запредельным, но она — непременное условие правильного отношения к жизни. Нужно выжимать белье! Если не выжмешь свои штаны, они будут мокрые, не будут сохнуть. А ты должен выжать, чтобы все захрустело. Я люблю март — он на острие. Самый пронзительный весенний месяц.

— Назовите несколько из самых красивых вещей на свете.

— Ой, ну вообще… (Довольным голосом реагирует Арбенина.) Живопись, конечно. Я на днях была в Пушкинском музее. Там бабушки не могли понять: все смотрят на приличном расстоянии, а я подхожу, утыкаюсь — как он это все выписывал? Потом отхожу, и картина меняется, вдруг появляется волна какая-то. Бабушки уже за мной следили, может, я ее порезать хочу, картину.

Нежность, которую проявляют люди по отношению друг к другу. Смелость, когда человек с моста может сигануть красиво ласточкой, — у меня может от этого просто закружиться голова. Не могу ни на чем остановиться.
Красота во всем. Ее просто нужно видеть. Подсекать, как рыбку на блесну!

На сцене