Сергей Соловьев — режиссер. Он снял фильмы “Сто дней после детства”, “Спасатель”, “Асса”, “Черная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви”, “Нежный возраст” и множество других. Сергей Соловьев — педагог. Он учит во ВГИКе режиссеров и актеров и, по его выражению, “стаканами пьет кровь молодых людей, обновляя собственную кровеносную систему”. Сергей Соловьев — гениальный рассказчик. За четверть века работы в кино и театре он повидал многое и многих, а главное — может об этом рассказать как никто другой. На днях у Сергея Александровича день рождения — ему исполняется 64. В связи с этим Соловьев сделал подарок читателям “МК”: отрывок из второго тома своих воспоминаний “Асса и другие сочинения этого автора”. Первый уже вышел, а этот — только готовится к печати.
Знакомство с Бертолуччи началось занятно и смешно. Уже после “Конформиста” любому кинематографическому ежику было понятно, что это одна из самых могучих фигур в мировом кино. Бернардо словно бы в одиночку унаследовал все богатство, оставленное мировому кино тремя итальянскими титанами — Висконти, Феллини, Антониони. Всегда, когда я смотрел на Бернардо, на его фигуру, на крепость костяка, затылка, шею, начинающуюся лысину, мощную мускулатуру рук, не оставляло ощущение, что он и есть тот, кому дано было вобрать в себя, унаследовать всю энергию, принесенную в мир фильмами этих великих итальянцев.
Вслед за встряхнувшим всему миру мозги “Конформистом” последовало еще одно потрясение умов: Бертолуччи начал снимать эпический “ХХ век”. У нас картину показали на каком-то из Московских фестивалей, к концу первой серии я вместе со всеми почувствовал, что это фильм такой же вот немыслимой висконтиевско-фолкнеровской эпической мощи.
Когда стало известно, что “XX век” привозят на Московский кинофестиваль, у всех на устах было имя Бертолуччи. А фестиваль шел своим чередом и особыми шедеврами по обыкновению не радовал...
Мне вдруг с утра домой позвонил Сизов:
— В субботу утром ко мне на “Мосфильм” придет какой-то молодой итальянский режиссер, фамилию не помню, говорить мне с ним совершенно не о чем, он хочет показать кому-нибудь какую-то свою картину. Эта картина в фестивальной программе. Очень прошу: приди, посмотри. Еще от вас, от молодежи, я позову Губенко и Пашу Чухрая. Вы посмотрите эту картину, а потом где-нибудь с ним пообедаете...
По наущению Сизова после просмотра его картины мы повезли итальянца в ресторан Дома кино. Мы сидели часа два или три, он все хотел услышать от нас что-нибудь про свой фильм, а мы все пытались выспросить его про бертолуччиевский “ХХ век”.
— Что вы ко мне привязались? Не я его снимал! Бертолуччи снимал! Возьмите и все, что вас интересует, сами у него спросите!..
— А где же нам его взять?
— Как где? Бернардо вторые сутки сидит в гостинице “Россия”, в номере, никуда не выходит, никто им не занимается, он перестал мыться и бриться. Самое большее, на что он решается, — это обойти “Россию” по периметру, посмотреть немного на Красную площадь, на старые церкви, а потом ныряет в свой подъезд, залезает в номер и сидит там дальше, уже безвылазно. У него географический кретинизм. Вчера к нему приехала жена. Зовут Клер. Теперь в номере сидят вдвоем. У них в Риме хорошая квартира, могли бы сидеть и там...
Губенко отлично знает английский. Не выходя из зала, мы набрали указанный номер телефона:
— Але, — сказал Коля.
— Але, — вежливо ответили ему.
— Мистер Бертолуччи?
— Да.
— Вы в Москве?
Уже через пятнадцать минут в зал ресторана входил Бертолуччи с молоденькой женой Клер. Поверить своим глазам мы не могли — взаправду действительно живой, одичалый Бертолуччи.
Мы усадили гостей за стол — все было молниеносно съедено и выпито. Начались трогательные интеллектуальные беседы.
— Конечно, — терпеливо объяснял нам Бертолуччи, — нам, итальянским коммунистам, сейчас очень трудно, потому что нас очень связывает личное имущество. Мы с Клер давно хотели бы от него освободиться...
— А как же семейная жизнь?
— Да, конечно, Клер — моя жена, но это не значит, что она мне должна стирать носки. Я в ней прежде всего уважаю личность. И, возможно даже, скоро мы с ней будем жить раздельно. Она собирается организовать женскую коммуну, где будут жить по законам коммунистического общежития.
Мы слушали это, наверное, с тем же выражением лиц, с каким слушали бы вдруг воскресшего Александра Сергеевича Пушкина, терпеливо взявшегося нам объяснить, как усовершенствовать жизнь с помощью масонских обществ, вегетарианства и частого применения клизмы. Время от времени Бернардо нас спрашивал: “Не хотите ли ЛСД?” Мы гордо отказывались, пытались свернуть разговор с коммунистических тем на художественные, но безрезультатно: все в конце концов выруливало к проблемам коммунизма, коммунистической нравственности, борьбе с частнособственническими инстинктами в семье и к упомянутому ЛСД.
— Конечно, — признавался нам Бертолуччи, — мои картины несовершенны, потому что меня все время тяготит, гнет шею долу мое происхождение, мое личное немалое имущество.
Мы поинтересовались личным имуществом Бертолуччи.
— Ты мне скажи, — спросил я (на “ты” мы все перешли после первой ознакомительной бутылки), — сколько лет у тебя ушло на “ХХ век”?..
— В общей сложности, включая сценарий, поиск финансирования, подготовительный период, съемки, и монтаж — около шести.
— И на какие шиши ты все это время жил?
Вопрос, конечно же, был не случаен. У нас Госкино всегда очень точно знало, сколько у кого денег. В момент эйфории они могли надавать каких-то призов, но при этом ни в коем случае не допускали каких-либо денежных послаблений, скажем, заплатить разом ощутимую сумму, даже если она тебе полагалась. Это был очень мощный, очень действенный способ управления кинематографом. Они замечательно знали, кто когда запустился, кто сколько получил за сценарий, сколько — потиражных, сколько — постановочных и на сколько всего этого хватит, после чего опять пойдут голодные дни и человек согласится делать все, что ему ни скажут.
— Как на что жил?
— Ну, на какие деньги ты жил эти шесть лет?
— На те, которые получил за “Конформиста”.
— Сколько ж ты за него получил?
— Ну, столько, — уклончиво ответил Бернардо, — что два-три поколения Бертолуччи смогут не испытывать никаких материальных затруднений и жить вполне хорошо.
Я понял, что ярмо собственности действительно для него тяжко, сильно гнет голову от духовных высот коммунизма к грешной