И даже не без намека приурочиваем. Очень любопытный выведен тут герой. Очень интересное показано время. Выстроен своеобразный сюжет — от послевоенных лет вплоть до наших дней. Все это волнует.
Чтобы не пересказывать рассказ нашего постоянного и любимого автора, мы просто приглашаем читателя (и всю славную московскую милицию, которую сердечно поздравляем с праздником) к прочтению “Атанды”!
Встреча со старым другом — хорошее начало для рассказа. Вот в рассказе встретились два старых друга. Обрадовались, поворошили незабытое прошлое, растрогались от воспоминаний. Выпили, если пьющие.
Мой рассказ начинается со встречи со старым врагом.
Было, вернее, две встречи. Одна — года два назад, глубоким весенним вечером, почти ночью, на берегу Москвы-реки, и об этой встрече я сейчас расскажу. Вторая — на городском мероприятии после возвращения делегации Москвы из разрушенного Цхинвала. Когда люди разошлись, он, высокий даже при своей старческой сутулости, подошел ко мне, вгляделся через очки с толстенными плюсовыми стеклами и сказал: “Узнал я тебя. Теперь я вас узнал. А ночью-то, у реки, сомневался, хотя знак вам подал. Глаза, Юрий Михайлович, уже не те у меня”.
— А ноги как? — спросил я.
— Ходить хватает, бегать нет, — четко, не по возрасту (и с намеком, который я понял, конечно же) ответил он.
— Нам нынче бегать не надо, — я ответил на намек. — Давайте чаю попьем. С медом. Поговорим.
— Это можно. За это спасибо.
Поговорили. Кое-что прояснили из наших отношений.
Первая, вечерне-ночная наша встреча была абсолютно случайной. Я прилетел в Москву из трудной командировки поздним вечером того дня, когда по Москве-реке пропускали большую воду, накопленную водохранилищем во время весеннего паводка. Дело очень полезное для очистки реки. Не то чтобы вал какой-то идет по реке, но вода катит мощно — и реку чистит.
Остановил машину на набережной, решил посмотреть на это дело. Да и подышать захотелось сырым, весенним, живым речным воздухом.
И помолчать хотелось, потому что командировка выдалась действительно трудная. Не хочется здесь вспоминать все ее обстоятельства, просто скажу, что пришлось увидеть страдающих людей в больницах — страдающих израненных взрослых и детей.
И вот здесь, в Москве уже, не отпускала память эти детские лица, бледные, с черными тенями под глазами, такими черными, какой была чернота в подвалах, на вторых и первых этажах зданий, в школьных классах, где их завалило под бетонными плитами и откуда не всех живыми достали.
Всех жалко — и взрослых, и детей, но ведь если у тебя сердце есть, то детской болью оно опаляется сильнее. Страшнее. Даже болезнью, не говоря о худшем.
Я вышел из машины, подошел к парапету набережной. Нельзя сказать, что было тихо, потому что город полной тишины не знает, невозможна она, полная тишина, но все-таки, противоречу себе, было тихо. По-городскому.
Пошли мысли одна за другой, и что-то из послевоенного детства навевалось мне в память, когда видел я лаково-темную и с проблесками от фонарей речную воду. Вдруг я понял, что стою на том самом месте, где когда-то, после войны, мы, пацаны, дворовое братство мальчишек, купались, прыгали в воду через сваи, рискуя свернуть свои тонкие шеи.
И припомнился лютый наш враг, которого мы дразнили обидной кличкой Длинный Мент.
Это был милиционер, выше михалковского, из известного стихотворения, дяди Степы. И нрав его, вспомнил я, был куда как нехорош в сравнении с поэтическим образом милицейского защитника всех детей и взрослых.
Странная, может быть, ассоциация пришла мне тогда в голову, но и понятная, конечно. Дети, глаза их, мука в их глазах, и вот через несколько часов я стою на набережной ночной Москвы-реки и вспоминаю лихое детство свое, в котором только случай спасал меня и верных друзей моих от самого страшного, страшнее и конечнее любой боли.
В детстве можно было подорваться на снаряде, которые мы без особых трудностей “уводили” с Павелецкой-товарной в нужных нам количествах, можно было под трамвай попасть, в пожаре сгореть, отравиться, разбиться в прыжке с высоченного гаража, куда однажды загнал нас взбесившийся пожарный, после того как мы подожгли “пожарку” — деревянное здание пожарной части.
Мы прыгали, убегая, с этого гаража в переплетение рваного железа, каких-то балок, труб… Смертельный номер. Повезло. Пронесло как на крыльях.
Счастливое детство, одним словом. Что же, по-своему действительно счастливое, такое, какое выпало моему поколению послевоенных пацанов, у которых было мало перед кем отчитываться, а воля бурлила через край.
Вообще, воли было в той жизни много, и не у мальчишек только, но и у взрослых тоже. Часто — злой и жестокой воли, часто и памятнее — доброй. Была своя гармония жизни.
И нас несла Москва-река!
Вот было любимейшее занятие, вот была радость, вот восторг — разбежаться по углу причала, взмыть птичкой-ласточкой, перелететь через сваи — и вонзиться в воду, переливающуюся бензиновой радугой!
Сваи, торчащие из воды или чуть скрытые водой, терпеливо поджидали нас, нашей маленькой ошибочки, когда не хватит всего нескольких сантиметров, и — прощай навеки, Москва-река, прощай-прости нас, наше детство…
Кайф был еще и в том, что Сталин (так тогда считалось, ибо кто же еще–то?) запретил купаться в Москве-реке. Обидно.
Но тут такой расклад: ты запрещаешь, а мы купаемся!
Прыгать с набережной нельзя, а мы прыгаем!
И если нас гоняет с набережной налитый нечеловеческой ненавистью милиционер по кличке Длинный Мент, то нам в высшей мере плевать на него, его вопли и матюги, его беготню за нами, когда он длиннющими своими ходулями совершал не беговые шаги, а какие-то кенгуриные прыжки вослед нашей быстроногой и, замечу, бесштанной стае.
Дядя, ты не на тех пацанов напал! Недавно была война, дядя, поэтому мы генетически храбрые, мы храбрые потому, что наши отцы победили фашистов. А если надо, то мы свалим от твоей погони, растворимся в бараках, уплывем по Москве-реке.
Мы скорчим тебе обидные рожи, и не потому, что мы злые.
Злой и недобрый — ты!
Мы знаем, что ты нас отлупишь, если поймаешь. Мы понимаем, что ты нам вывинтишь уши из головы для начала, а потом начнется канитель с повестками и штрафами (на которые где деньги-то брать), с вызовами родителей, со всякими милицейскими списками, куда попасть легко, а выпасть трудно.
Мы прыгаем в воду, ты нас гоняешь, и кто кого победит — для нас вопроса нету.
Победа будет за нами — это тоже было в нашей генетике в те годы.
Она и есть за нами, и сейчас тоже. За пережившим войну народом. И кое-что после войны пережившим, относительно недавно.
Я далек от пафоса. Просто знаю это.
Длинный Мент и мы наладили очень непростую игру, и участвовали в ней не только ноги, но и ум, и азарт, и особые навыки послевоенного детства и послевоенной жизни.
В “запрещенной” и оттого невыносимо притягательной Москве-реке вода была грязнющая, у берегов особенно, а на середине — почище. На середине реки мы и оказывались, когда Мент нас окончательно “доставал”.
Против него было у нас заветное, лихое слово: атанда!
Клич тревоги. Сигнал.
Атанда! Атанда! Атанда!
Чтобы наши шмотки не достались Менту, мы перед прыжками через сваи складывали их и одного из нас оставляли за сторожа, “на атасе”. Когда откуда-нибудь из-за угла подкрадывался Длинный Мент, мы бросались в воду. Сторож с нашими нехитрыми пожитками убегал в условленное место, а мы, куражась перед милиционером и всячески его понося, дрейфовали вниз по течению, к автозаводу, где берега представляли собой болота, дебри и свалки, — недоступное никакой милиции место.
Там мы были полные хозяева, туда никогда милиция не совалась, как никогда не совался в воду за малолетним хулиганским элементом наш заклятый друг Мент.
Куда ему! Оставить форму и оружие на берегу, чтобы вплавь догонять пацанов! Ни–ко–гда!
Человек так устроен, что просто попрыгать через сваи,