Судьба барабанщика
Ударник Валерий Поливанов: “Спиваков музыкантов по именам знает, а не как иной дирижер — “эй, господин Тарелки!”
У дирижера одна волшебная палочка, у него их целых две: по жизни — в ударе. Бам! И этот человек играет Моцарта? В таком-то прикиде, глядя на который в уши сам собой устремляется вой Metallica и AC/DC? Бум! И этот человек, родившись на Молдаванке, с одесским же юмором технично “уронил” свою первую (и последнюю) скрипку на пол? Хрясь! И этот человек за час до бетховенского концерта, допингуя, врубает мегаваттный рэп? Бац! И этот… этот… по-научному — “концертмейстер группы ударных”, а по-дружески — просто Валера. Самый колоритный академмузыкант Москвы, исправно барабанит в двух оркестрах Спивакова — “Виртуозах” и НФОРе. А Национальному филармоническому как раз стукнуло 5 лет: маленький юбилей, но с очень большими людьми, один из которых — Валерий Поливанов — раскрывает “МК” тайны разящей профессии.
“Я ж по натуре понтярщик!”
— Валер, имидж у вас взаправду непривычный для оркестранта — во фраке и с…
— Усы да волосы длинные только в армии брил, а так — росли себе и растут. Ну решился однажды убрать, когда перешел к Спивакову. Подумал: “Владимиру Теодоровичу не понравится”. Постригся. Первое, что он сказал, увидав: “Ты что, с ума сошел?”. Заново отрастил.
— На репетициях вы вообще в хиповой майке непомерной крутизны…
— А я по натуре понтярщик. Обожаю джаз-рок, фанк… У меня дома больше 3000 дисков. Да и рэп люблю, кстати.
— И незазорно в этом признаться?
— А не слушай я эту музыку — и ударником бы не был. У меня есть золотое правило: перед концертом, каким бы по сложности он ни был, всегда ставлю по всему дому любимую музыку, например джаз-роковую группу “Чикаго”. Вот они хорошо заводят! На этом и держусь.
— Необходимый проф-допинг?
— Для меня — да. “Чикаго”, “Битлз”… Сам-то я в Одессе родился (1951): морской город, доступ ко всему заграничному был проще, помню битловские песни на рентгеновских снимках: одна пластинка — одна песня. Мы ее так затирали, что снимок становился прозрачным. Фанатели жутко! И английский надо было учить, чтоб узнать, что они там поют, а то переводят — “Челюскин, Челюскин”. Какой еще Челюскин? “Челюскин, е-е-е…”. Оказалось не Челюскин, а “she loves you”. Пачка сигарет 40 копеек стоила, а за 80 я покупал одну фотографию Ринго Старра…
— Ринго Старр — сильный ударник?
— Нет. Но другого и не надо в этой команде, настолько он вписался. Да, так бывает иногда: приходит человек — фантастический виртуоз, а с коллективом не вяжется…
— Значит, технично подкованный вовсе необязательно является хорошим ударником?
— Конечно, нет. Да, ребята могут сейчас за 20 секунд сыграть “Полет шмеля”, а вот попросишь просто взять хороший аккорд — не получается. Потому что никто их не учит правильному удару. Вот конкурс проводили: в оркестр нужен тарелочник. Казалось бы, чего проще — взять и тарелкой об тарелку ударить, — а красивого звука нет! Не так-то это просто: и руки должны быть, и удар, и манера!
Одесса не говорит “по-одесски”
— Валер, 16 лет в Одессе прожили, тогда еще была та, еврейская Одесса…
— А сейчас кошмар, всё испортилось, коренных почти не осталось, все, кто мог, — уехали в Израиль, всё распродается… Каждый год туда приезжаю: там и мама моя, и бабушка, которой 99 лет. Я ж родился на Молдаванке, жил в Треугольном переулке. Одесситы, кстати, совершенно не говорят так, как это преподносят юмористы. Делают одесский каким-то вычурным. Ну не то! Так скорее на Брайтон-Бич острят, там — да: “Это мы будем учить английский? Еще чего! Нас тут больше, пусть они наш учат!” — их манера.
— А как на барабан вышли?
— Ну в Одессе как? Либо ты моряк, либо футболист (знаменитая команда “Черноморец”, слыхали?). Я кидался во всё, несмотря на маленький рост, — идут ребята в баскетбол, и я с ними, идут в бокс… и мне морду набили в первый же день. Пошли в “Черноморец” записываться — и я записался, причем неплохо получалось...
— А с музыкой-то что?
— Решили на скрипку отдать. Я крошечным был, но уж тогда непростым, хитрым немного. Уронил ее, бедную. Мол, тяжело держать… Мама тут же поняла — она нормальный человек — сказала: рояль, дорогой, ты уже не уронишь! Вот и поступил в школу Столярского на рояль… Это было обалденно! Нынче, конечно, всё не то, те педагоги поумирали. А в 16 лет подошел, первый раз ударил по барабану, так мне понравилось, что решил учиться…
— Почему же сразу — не в эстраду, в рок?
— Это отчим на классику наставил. Папу-то я никогда не видел, рано они разошлись, мне и года не было. А вот отчим — мужчина в доме, известнейший дирижер Ярослав Вощак (главный в оперных театрах Львова, Одессы, Казани). Какие беседы вели! Хотя я с ним часто спорил: вот-де джаз, рок, “Битлз” — это круто! Он, мудрая голова, слушал мой лепет про то, что Бетховен — ерунда, говорил: да-да-да, пройдут годы, посмотрим. Вот я и пришел в итоге к тому, что Бетховен — это гений. Правда, и не отошел от того, что “Битлз” — это “Битлз”. Насчет эстрады думал: пойти не пойти, предложений миллион! И с “Песнярами” как-то записывался, но понимал, что не то… надоедает, одни и те же песни…
— Так и колесили по стране с родителями?
— Начали с Грозного, потом был Воронеж, Казань… И вот кто-то из моих друзей уехал в Москву, а потом звонит: “У Дударовой место есть!”. И я, даже не думая, рванул: Москва была целью! Поиграл пару концертов, ей понравился: Вероника Борисовна — потрясающий человек. Спасла карьеру очень многих музыкантов, которых затягивали алкоголь, депрессия… Брала к себе под крылышко, восстанавливала, а потом они уходили от нее в лучшие оркестры. А какой репертуар! Я и не сыграл потом столько в других оркестрах, сколько за шесть лет с Дударовой!
— Говорят, у нее самые длинные бисы на свете.
— “Третье отделение”? Она — абсолютный чемпион. Была для бисов отдельная здоровая нотная папка. Помню гастроли по Латинской Америке в начале 80-х. Мы, ударники, выходили с концерта без рук, духовики — без губ. А что вы хотите, если после тяжелейшего концерта еще и “Болеро” на бис играть?
— Ну да, 18 минут…
— А потом еще все адажио из “Лебединого”, “Спящей красавицы”!.. Публика там в прямом смысле слова выпадала с балконов в партер в неожиданном приступе радости. Было так: “Болеро” отыграли, все хлопают, Дударова выходит и по дороге кричит нам: вальс! Все встают на изготовку, она махнула, я начал вальс Хачатуряна, кто-то из “Спящей”, кто-то из “Щелкунчика”! Но публике наш “виртуозный” первый аккорд очень понравился. Вообще там люди душевные. Прилетели, помню, с Кубы не то в Венесуэлу, не то в Колумбию, идем по проспекту — глядь, а тут революция! Стреляют, стекла вдребезги, при нас человека убили, нас самих в магазин вдруг затаскивают, жалюзи закрыли, и давай автоматной очередью по улице…
— Ну а после Дударовой куда подались?
— Сначала ушел к Федосееву в БСО. Мне тогда 33 года было — самый молодой концертмейстер в Москве. Тяжко пришлось: ребенок родился, а ни прописки, ни квартиры. 12 лет жилье снимал, не шутка. Федосеев обещал квартиру, но не дал. Я ушел в РНО к Плетневу. Поначалу не хотел идти, но они знали, на что надавить: пока был на гастролях, позвонили жене моей и сказали, что квартиру дадут. Я сломался. Хоть и одессит, но в этом плане очень наивный, часто меня кидали. Обещали-обещали…
— И Плетнев не дал?
— Нет. Ушел к Владимиру Теодоровичу. То, что я вижу у Спивакова, — необыкновенное обаяние, удовольствие от того, что ты делаеш
