Только тогда россияне, далекие от кавказских проблем, задаются вопросом: “Что, собственно, там происходит и чем заняты власти? Почему они не могут навести порядок в конце концов?”
Безразличие — громкое убийство — всплеск интереса — безразличие. Цикл, характеризующий отношение общества к проблемам Северного Кавказа. Последние пятнадцать лет мы ходим по нему, как по замкнутому кругу.
Происходит чудовищное преступление. Власти выражают негодование и клянутся уничтожить подонков. Силовики принимаются ежедневно рапортовать, что кого-то убили — то пять бандитов, то семь, — и в придачу прикончили какую-то бандитскую шишку.
Всегда есть главный демон, от которого все беды. Это первая мишень, заветная цель силовиков. За ним охотятся целенаправленно: убрать его, и тогда — все, бандиты будут обезглавлены.
Главными демонами за последние пятнадцать лет были Дудаев, Басаев, Хаттаб, Аль-Валид, еще какие-то люди с нездешними именами. Их убивали, но вместо них всегда появлялся кто-то новый. Очередной демон, которого “надо убрать — и все”.
Сейчас охота идет на Доку Умарова и Магаса Евлоева. Рано или поздно их достанут. Но опыт последних пятнадцати лет говорит, что война на Кавказе на этом не закончится, как не закончилась она после гибели Басаева и прочих полевых командиров.
Потому что здесь дело не в личностях. Не они продвигают идею. Наоборот, она ими движет.
Что за идея? Идея джихада. Священной борьбы с неверными.
* * *
Сейчас — после серии покушений на высокопоставленных лиц в Дагестане и Ингушетии — общество в очередной раз заинтересовалось Северным Кавказом. Определенно, там идут какие-то процессы, что-то происходит. Но непонятно — что?
Ответ простой. На Северном Кавказе идет религиозная война. По сути это война за обновление ислама.
В Средние века Европа пережила Реформацию, когда шла война за обновление католической веры. Ислам — молодая религия. У нее война за обновление началась гораздо позже и протекает по большей части в интернете, чем на поле боя. Северный Кавказ оказался одним из немногих мест на планете, где эта война приняла облик настоящей войны.
Обновление пришло сюда в виде ваххабизма. Это очень радикальное течение ислама. Родилось оно в Аравии в ХVIII веке, а в Россию перетекло в XX, но большой популярности не имело, пока не началась война в Чечне.
Россия воевала с Чечней за сохранение территориальной целостности, а в самой Чечне и соседних республиках росло число недовольных людей, возмущенных действиями центра. Чечню бомбили без разбора, там гибли все подряд, а не только сепаратисты, и это вызывало негодование у мусульман, видевших, что ни местная власть, ни духовенство не способны их защитить.
Но если эти не могут — значит, надо искать других, которые смогут.
Война началась в декабре 94-го, а в 96-м у дудаевцев уже был Исламский полк, в котором воевали люди разных национальностей, в том числе арабы, иорданцы, и там были уже совсем другие законы и правила, казавшиеся поначалу дикими, но сейчас получившие самое широкое распространение.
Если бы не война в Чечне, у них бы не было никаких шансов завоевать симпатии местного населения, поскольку народы Северного Кавказа гораздо больше тяготеют к светскому образу жизни, чем к пятикратному намазу и отказу от роскоши, табака, алкоголя и проституции.
Если бы не война, ваххабизм остался бы одним из множества течений, отнюдь не самым многочисленным, а к его приверженцам относились бы как к, мягко говоря, странноватым людям.
Но война радикализировала Северный Кавказ, и радикальное течение приобрело социальную базу. Власти увидели в этом угрозу и стали притеснять ваххабитов и преследовать. Социальная база из-за этого расширилась и углубилась.
Одним из первых ваххабизм объявил вне закона президент Ичкерии Аслан Масхадов. Он не был ваххабитом — так же, как большинство той команды, что воевала с Россией за независимость. Когда она еще имела какую-то власть, Мовлади Удугов говорил Кремлю: “Ведите переговоры с нами. С нами можно договариваться. После нас придут те, с кем договариваться нельзя”.
Они пришли. Новые люди, с которыми нельзя договариваться. Ахмед Закаев, которого Кадыров зачем-то пытается вернуть из Лондона в Чечню, не представляет их никаким образом, равно как и те боевики, что вернулись домой после войны по амнистии.
То, что сейчас противостоит Кремлю на Кавказе, — это совсем другое. Совсем не то, с чем федеральные силы воевали в чеченских войнах. И независимость Чечни им не нужна. Они воюют за Имамат Кавказ (Северо-Кавказский имамат — исламское государство, существовало 30 лет в середине XIX века на территории Дагестана и Чечни, пока его не поглотила Российская империя, столица была в Ведено; сейчас Веденский район является опорным у боевиков. — Авт.).
* * *
Отношения человека с Богом — вот о чем идет спор. Вот что стремятся реформировать люди, когда они борются за обновление религии.
Протестанты разоблачали Римскую церковь, взявшую на себя роль посредника в отношениях между человеком и Богом. Они отрицали посредников и святых, считая, что Бог говорит с человеком напрямую.
Ваххабиты, как и протестанты, не признают святых и посредников: есть только Аллах. В этом принципиальное отличие ваххабизма от традиционных течений Северного Кавказа, большинство из которых основаны реальными людьми, которые считаются сейчас святыми.
Последователи Мартина Лютера возмущались тем, что священники продают индульгенции, освобождая за деньги от грехов. Ваххабиты обвиняют официальное духовенство в незнании Корана, отходе от шариата и стяжательстве: “Сегодня он одно говорит, а положи ему в карман сто долларов, он совсем другое будет говорить, восхвалять тебя”.
Эксперты по проблемам Кавказа, однако, считают, что термин “ваххабиты” в применении к тем людям, которые воюют сейчас против России, надо применять очень условно. Их религия — это уже не ваххабизм, а радикальный религиозный экстремизм, которому пока не придумали красивого названия.
Неэкстремистский реформаторский ваххабизм легализован, он существует в нашей стране как полноправное религиозное учение.
Реформаторы делают упор на пропаганду, обучение основам ислама, распространение литературы. Они критикуют власть и духовенство за взяточничество и коррупцию, подчеркивают несправедливость государственного режима и находят отклик у населения, поскольку несправедливость и коррупция действительно всех достали.
Преследования реформаторов приводят к тому, что среди них появляются радикалы, экстремисты. Для них джихад — открытая война с неверными, причем неверными считаются не только немусульмане, но и те мусульмане, что работают в их структурах, получают у них деньги и награды.
События в Нальчике в 2005 году, например, вызвало то, что спецслужбы стали вычислять местных ваххабитов, которые были именно ваххабитами, а не экстремистами. Пять раз сходил в мечеть — ага, вот и враг: давай его сажать, уничтожать.
Ваххабиты в результате обиделись, превратились в экстремистов и захватили Нальчик, чтоб добыть себе оружие, отняв у силовиков. Как это у них называется, “пошли воевать за веру”.
Религиозные войны тем и страшны, что люди воюют за веру — то есть за идею. В такой войне нельзя победить, убивая сторонников идеи. Всех же не убьешь.
Чтобы победить, у идеи надо убрать почву. А убивать тех, кто на этой почве вырос, — бесполезно. Чем больше убиваешь, тем их больше становится, и непрекращающиеся убийства и обстрелы чиновников и милиционеров доказывают это самым убедительным образом.
* * *
Очевидно, что метод, которым ведется борьба с религиозным экстремизмом, не приносит желаемых ре