Магадан отмотал свой срок

“На этом маршруте спиртного мы не наливаем”, — стюард, суровый не по годам, протягивает лоток с серой полусферой под названием “омлет”. Яиц в этом блюде нет — яичный порошок и манка. Кофе — вода после тушения пожара.  

Дорога из аэропорта — 40 км до столицы Колымского края — зажата красивейшими зелеными сопками. Пейзаж из рекламного туристического буклета портят следы от лесных пожаров. Порода под “зеленкой” бурого цвета, а потому на горах кровавые раны от ожогов, которые зарастут только лет через пять. “Солнечный Магадан” — в этом году не шутка. Такой чудесной погоды в это время, говорят местные жители, не было лет тридцать. Отчего случаются пожары, они толком не разбирались, но думают, что “кто-то кидает бутылки”, а стекло и солнце делают свое дело.  

На Крутой сопке Магадана (это не сленг, а ее название) стоит Маска Скорби — памятник отбывавшим бесконечные сроки в годы политических репрессий. Каменная глыба 15 метров в высоту представляет собой человеческую голову с крестом вместо носа и бровей и зияющими глазницами. Из них текут слезы, а капли — в форме опять же человеческих голов. В ее затылок вбито, как говорится в книжках про Магадан, “неканоническое распятие”. На неискушенный взгляд — это человек, пробитый крестом: у него нет головы, зато есть узловатые руки с кулаками, ногами он обхватывает крест. Внизу — фигура скорбящей женщины. “Глыба” открывается, в ней имитация камеры-одиночки. Монумент Эрнста Неизвестного ставили в 1996 году. Как раз тогда из Магадана шел самый большой отток населения. Остававшиеся люди спали в шапках — не было отопления — и непонятно, что ели. Говорят, что деньги на памятник давал не только федеральный центр, но и разные регионы России — Новосибирск, Самара, Тамбов, в том числе и сам Магадан. “Маска” была преподнесена городу чуть ли не как подарок. Спору нет, историю забывать нельзя...  

Маленький мальчик Максим, сын одного из моих “проводников” по области, канючит: “Здесь страшно, и меня тошнит”. Тошнит — потому как измотала горная дорога. А страшно, потому что “здесь, наверное, кто-то умер”. “Маску” видно практически с любой точки Магадана. Это в ее глазницах ежедневно восходит и заходит солнце. И это не прибавляет оптимизма еще не убежавшим из города людям.  

В прошлом году в Магаданской области стало на 2374 жителя меньше. Народ уезжает. Об этом здесь говорить не любят, просто констатируют: когда-то было 700 тысяч, стало “где-то 160—170, а может, 120”. Как говорится, “а кто ж их считает”. Одно знают твердо — в самом Магадане “сотка-то есть”.


“Магадан — был, есть и будет”, — такие плакаты, как заклинание, висят по всему городу. А в чистом поле торчит табло с надписью: “Вместе мы сможем больше”. С кем вместе, с бурундуками? Местные смеются и говорят, что такой аутотренинг помогает слабо. Кто нацелился уехать — уедет все равно.  

Корреспонденту “МК” так и не удалось поговорить с губернатором Магаданской области. Его заместитель Валентина Николаевна Соболева, сама уроженка Белоруссии, очаровательная женщина, уверяет, что “здесь совершенно другая атмосфера”, чем в любом другом месте России. “Ни один водитель не проедет мимо стоящего на дороге человека и подвезет совершенно бесплатно. Условия жизни — экстремальные. И все это понимают”, — говорит она. Но дело, наверное, даже не в этом. Люди на улицах здороваются с каждым встречным. Задаю вопрос одному из своих спутников: “Есть ли в городе человек, которого ты никогда в жизни не видел?” Минута раздумья… и: “Нет”. Как говорится, попробуй не подвези.  

По сути, в Магадане одна улица — Ленина — этакий образец сталинского ампира (правда, шаг влево и вправо от нее можно считать “побегом” — остальной город заполнен ободранными хрущевками). Зато “длиною в жизнь” — она перетекает в Колымский тракт. Все вместе — 2000 километров. Правда, асфальт заканчивается практически сразу по выезде из города. Дорога, а точнее — направление, — нечто пыльное с сюрпризами в виде ухабов. Говорят, что раньше асфальт для дорог Магадана мешали с жиром нерпы, чтобы не трескался. Сейчас не мешают. Нет жира. Нет, нерпы не кончились. Более того — их уйма. Каждая особь сжирает ежедневно 17 кг рыбы. Если сложить, то получится около 3 млн. тонн в год. Для справки: немногим больше ловят ежегодно все российские рыбаки. На вопрос, почему же не начать бить зверя, ответ один: “А кому бить-то?” Некому, кстати, и ловить краба. В легендарной бухте Нагаева его уже столько, что он давит сам себя. “А краболовных судов нет. Да и краб “колючий” (свое название приобрел за шипы на панцире. — “МК”), кто будет с ним возиться?” — ответили мне в Магаданском рыбном порту. Правда, теруправление Росрыболовства раздобыло себе судно для войны с браконьерами. Последние “почему-то” не покидают Магаданскую область.  

“Вот с этой сопки хорошо просматриваются все речки района. Вчера поднялись туда с напарником. Так весь день втроем и просидели”, — рассказывает рыбинспектор Паша. Третьим был медведь. “Не страшно. Молодой еще. Покувыркается, посидит рядышком. Рыбку с нами ел. По-нашему, по-магадански”, — смеется мой собеседник. Ежегодно и без того немногочисленное население области корректируется с помощью этих животных. Говорят, что люди виноваты сами. В основном на граждан нападают подранки, то есть те, кого не добила пуля испугавшегося рыбака.  

Напросившись “вызволять” спецназовский отряд инспекторов с мыса Мотыклей, с небольшого судна два часа пути смотрю на побережье Охотского моря: “В этом поселке была консервная фабрика, 500 женщин работали, женихаться туда ходили, а в этом был крупный коровник, молоко всегда было”, — рассказывает капитан. Было, было и было... С моря видны серые развалины населенных пунктов — “мертвые точки” на карте области. По сути — урочища.  

Несколько лет подряд один браконьер “вырезал” наглухо несколько нерестовых рек на мысе Мотыклей (в переводе с эвенского — рыбное место). Подходить с воды — бесполезно, мотор оповещает о твоем прибытии. В этом году инспектора рыбохраны пошли туда пешком — 60 км по сопкам — два дня. Через непроходимые топи и болота. “Оставил их там, и только на обратном пути дошло — забыл дать им сим-карту спутникового телефона”, — говорит начальник отряда инспекторов Максим. Ребята, просидевшие там две недели, скрутили браконьера, а заодно “сдружились” с родовой общиной КМНС (коренные малочисленные народы Севера) Ланок.  

КМНС — отдельная категория населения. На каждого представителя КМНС полагается по 100 кг рыбы в год — для поддержания традиционного образа жизни. Торговать ею они не имеют права — только на пропитание. “Пока сидишь на речке, все эти сто килограммов и съешь”, — жалуется корреспонденту “МК” баба Катя, которой “года через полтора стукнет 80”. Единственные соседи Ланок — медведи да нерпы.  

Глава семейства Ланок — Павел — жалуется, что Росрыболовство “придумало”, чтобы каждый гражданин КМНС лично приезжал в Магадан и заполнял заявку на вылов рыбы. А это тяжело: “Потому как на Мотыклейке пей, хоть обпейся, а в городе из похмелья не вылезешь”. На исходе третьего-четвертого дня кто-нибудь из таких же, приехавших с заявлением, узнает Павла и сажает на “попутную моторку” в сторону дома. “Все-таки какая разная экология: в городе и здесь, на Мотыклейке”, — ворчит Павел. В Москве бы, наверное, попробовав так пить, он и вовсе бы помер. Если дело только в экологии.  

В Магаданской области проживает более 6000 КМНС — эвенки, коряки, ительмены. Кстати, многие из них обретаются отнюдь не “в обнимку” с медведями на берегах Охотского моря, а в городах, занимая хорошие должности и получая хорошую зарплату. Тем не менее 100 кг рыбы в год — это их право. Как объяснили “МК” в местном профильном ведомстве, личная явка с бумагами — вынужденная мера.

 Инспектор Паша говорит, что один раз решил поэкспериментировать и набрал наугад номер из КМНС-ного списка (раньше “коренные” подавали списки), снявшая трубку девушка обругала его со словами: “Я че те чукча, что ли?” Оказалось, что к КМНСам она не имела никакого отношения и не собиралась ловить 100 кг рыбы. Сколько таких “родственников” забрали свой улов за все лососевые путины, история умалчивает.  

На вопрос, как ей живется, баба Катя кричит в ухо корреспонденту “МК”: “Ой, плохо!” А на обращение рыбного инспектора: “Еще раз приютишь браконьера, отвечать будешь”, — тычет пальцем в слуховой аппарат: “Милок, ничего не слышу”. Но сует ему в руки записку, просит отдать паромщику в Балаганном: “Выйдите на связь. Есть больной”. “Это она про красную икру, наверное. Чтобы приехали и забрали”, — смеется инспектор.  

Забрав инспекторов, мы возвращаемся в еще живой поселок Балаганное. На полу в моторке надувная лодка. “Ложись в нее, подремлешь по дороге”, — советует капитан. На мне две куртки и комбинезон на искусственном меху, плюс непромокаемый чехол. Но подремать не получается. Холод до костей, волна захлестывает лодку, заливает лицо. И лишь когда капитан включает прожектор на судне — посмотреть, жива ли я, — видно, что отряд рыбохраны в полном составе, буквально тонущий в морской воде на корме, крепко спит. Сидя. “По-нашему, по-магадански”.


“Вы не подскажете, где лучше поужинать?” — обращаюсь к администратору гостиницы две звезды “Океан” прямо на берегу Охотского моря. Дама окидывает меня презрительным взглядом: “А вам переодеться не во что?” Из дальнейшей беседы понимаю, что в “приличное заведение” под названием “Зеленый крокодил” меня просто не пустят: “Вы бы еще спортивный костюм надели” (я в джинсах и рубашке). Таксист виновато опускает глаза и советует “пойти нарядиться”. Он подождет. В общем, едем туда — куда пустят.  

В единственном пивном ресторане города Магадан — “Старый Таллин” — нет ни одного пивного крана. Как и в свежепостроенном спорт-баре: экраны для футбольных трансляций есть, кранов — нет. В одни заведения страшно заходить — там навсегда “поселились” лихие девяностые. В других — нет ни одной живой души. Зато по дороге масса шашлычных, битком набитых людьми. Не то чтобы обитатели “солнечного Магадана” очень любили кавказскую кухню, просто в них можно приносить свое спиртное. Но! Абсолютно во всех харчевнях меню начинается со страницы штрафов за разбитую посуду и сломанные столы. Судя по ценам, бокалы выписывают прямиком из Венеции. Мебель, вероятно, тоже. Задаю вопрос молоденькой официантке: “У вас что, посуду везде бьют?” Не раздумывая ни секунды, девушка отвечает: “Конечно, бьют”.  

Александр, в прошлом советский чемпион по борьбе, хозяин самого крутого клуба в Магаданской области, говорит, что у него строгий фейс-контроль, он никогда не пустит к себе пьяных или наркоманов, не продаст спиртное людям до 21 года. Его меню отличается от всех остальных в городе тем, что штрафы за битье чего-либо — на последней странице: “Понимаете, без этого нельзя. На прошлой неделе сидел мужчина за столом. Допил бутылку и кинул вон в ту “плазму”. Зачем? Не знаю”.  

Цены в едальнях и магазинах — московские. Продуктами, судя по прилавкам, Магадану помогают Краснодар и Китай. Алкоголем — солнечные Куба и Мексика — рома и текилы хоть залейся. А также кто-то, кто льет левую водку. Продавщица в одном из продмагов, правда, не разделила мнения корреспондента “МК” о происхождении “левака”, и пришлось объяснить, что в одной бутылке беленькой налогов только на полтинник и 42 рубля она не может стоить. Местные вспоминают, что раньше у Магадана был мощный спиртовой завод, он же выпускал и всякие готовые напитки. Губернатор Цветков строго следил, чтобы регион пил свой, качественный алкоголь. Но потом губернатора застрелили в центре Москвы, на Новом Арбате, завод закрылся, и в область хлынуло все, чему не лень.  

На прощание замгубернатора Соболева дарит мне книжку “Моя Колыма” и говорит, что в Магадан надо верить. И тогда все получится. В конце концов в области успешно трудится порядка 15 крупных предприятий-производителей. Они платят людям зарплату. Да, колхозов не осталось, но начал поднимать голову малый и средний фермерский бизнес. Область обеспечивает себя мясом меньше чем на 5%, а молоком лишь на роковые 13% (молоко — отдельная история, в магазинах оно стоит порядка 70 рублей за литр), зато картошкой уже на 80%. И, конечно же, Колымский край — российский лидер по поеданию рыбы — 38 кг на душу населения. Правда, вот беда — это почему-то не сделало магаданцев такими же долгожителями, как японцев. Быть может, потому, что, по статистике, Магадан — самый пьющий в России регион?  

“Вы там в Москве с дуба, что ли, рухнули? — обиделся на статистику рыбак Андрей. — Пьем не больше вашего, просто мало нас, вот и заметнее”. Правда, через некоторое время забывается и рассказывает, что “сколько ни живи здесь, нельзя привыкнуть к изоляции, когда не летают самолеты, а дороги заваливает снегом на долгие месяцы”. “И никакая Москва тебе не поможет, да и нужны мы разве этой Москве”, — вздыхает собеседник. В общем, как тут не выпить долгими зимними вечерами.


“Ну как, тяжела трехкомнатная московская квартира?” — спрашивает гендиректор Колымского аффинажного завода, что в поселке Хасын, в 80 км от Магадана. Цена золотого слитка в 12 кг, который я держу в руках, по стоимости примерно равна столичным хоромам. Меня поставили на то же самое место, где с этим же слитком в руках стоял президент Медведев. Вероятно, теперь это достаточно почетный ритуал. “Вот Дмитрий Анатольевич сразу определил вес слитка”, — продолжает он. И сетует на то, что общественность “убаюкивают: месторождений разведано на 10 лет вперед, но к некоторым подступиться просто нельзя — нет дорог”. И продолжает: “Раньше вместе с Чукоткой было 14 комбинатов, на Чукотке не осталось ни одного, здесь осталось два, значит, 12 куда-то делось!” Магаданцы, рассказывает он, сейчас перемывают отвалы сталинских времен и отбирают то, что не достала кирка и лопата заключенных.  

В прошлом году Магаданская область добыла порядка 14,5 тонны золота. Рудного — 4,26. Рассыпного — 10,34 тонны. В общей сложности это на 8% меньше, чем в 2007 году. Золотопромышленник Владимир Христов говорит, что “каждый год падает добыча золота из рассыпных месторождений”: “Понятно, что по генезису, рано или поздно, оно должно кончиться. Но пока это говорит о том, что увеличиваются затраты на добычу. Если раньше хватало 3—4 метра, то теперь коэффициент вскрыши (грубо говоря, снятия верхнего слоя) все 10 метров”.  

По словам еще одного бизнесмена, нужно срочно что-то делать с обеспечением рабочих: “Государство проявляет невероятную щедрость за чужой счет, обещает всевозможные северные надбавки, забывая, что предприятия уже не государственные, а частные”.  

К тому же, по словам моего собеседника, попросившего оставить его неназванным, золото не перестало быть веществом, замутняющим человеческий рассудок. Лет 30 назад одна женщина, бывшая заключенная, поделилась с ним мыслью, что хочет взять булыжник и убить свою более везучую товарку — в ее лотке было больше золотого песка. И с тех пор ничего не изменилось. Наоборот, с ростом “коэффициента вскрыши” все только усугубляется. “Чтобы при 10 метрах человек с лотком взял и нашел несколько килограммов золота, такое бывает только в сказках. Детских”, — говорит он. По признанию бизнесмена, отучить воровать невозможно, “к любому охраннику нужно приставлять еще двоих, чтобы не воровал первый”. И заключает: “На каждой драге 16 видеокамер и видеорегистраторов. Либо 24 часа в сутки просматривать записи самому, либо платить кому-то так, чтобы не прикрывал тех, кто ворует”. Но, уверен мой собеседник, Магадан неотделим от золота. И россиян (на приисках работает и много иностранцев, правда, из ближнего зарубежья) будет влечь к золоту и в Магадан до тех пор, пока из недр края не выберут последнюю золотую крупинку.  

Кризис, кстати, придает уверенности золотопромышленникам. Мировые экономические эксперты не раз заявляли, что золото — прекрасное средство для аккумулирования средств. Только вот с жизнью золотоносного региона это не очень сочетается. Хотя, может, правда, главное, как в рецепте Соболевой, — верить. В конце концов в 2004 году из Магаданской области уехали 3434 человека, а в прошлом — уже на тысячу меньше.