Играть с диктатором Жарко

Женщина-дирижер, которая не пойдет по трупам

16.12.2009 в 15:36, просмотров: 2679
Играть  с диктатором Жарко
“Зубин Мета для меня — абсолют дирижерской техники!”
“Ну вы и выбрали себе профессию”, — сказала ей легендарная Вероника Дударова, покачав головой. Все дети как дети — фортепиано, скрипочка, а Ксения: “Нет, мне нравится звучание лишь одного инструмента — оркестра”. Такого большого и симфонического. И неожиданно для всех взяла в руки палочку, буквально приструнив зарвавшихся взрослых дядек. Но удивительно не то, что девочка пробилась в дирижеры (хотя у нас это, мягко скажем, не в почете). Она осталась женщиной, красивой и страстной (благо фамилия — ЖаркО), более того — стала матерью (сыну Александру уж 10 месяцев), нисколько не изменив своей природе ради руководящей должности. При этом она совсем не “дирижерша”, эдакая разухабистая мамаша Кураж, но подтянутая, здраво амбициозная, не манерная, умная и во всех смыслах вкусная. Ярчайший дирижер Московской оперетты сегодня в гостях у “МК”.

“А палочки в руках рассыпаются”

— Ксения, вас мужчины всерьез воспринимают?  

— Не первый год в этой профессии, но пока ощущаю себя в своей тарелке. Явного снобизма, женоненавистничества со стороны мужчин в свой адрес никогда не встречала.  

— Сейчас — понятно, вы уже персона достаточно известная, но когда только встали за пульт — никто в душу не наплевал? Не сказал: боже, ну это еще кто?  

— Плевать не плевали. Но когда сталкиваешься с сытым непрофессионализмом и творческим равнодушием — бывает грустно.  

— Нет, будь мы в Америке, подобного вопроса даже не поняли бы, а если бы поняли — оскорбились. Там через одного: женщины и дирижеры, и барабанщики, и трубачи…  

— И даже тубистки! Нет, если честно, мне интересно, когда в оркестре есть квалифицированные люди, с которыми можно поспорить, в чем-то их переубедить. А то как-то работала с японскими музыкантами, так там — полное подчинение, ты для них — сэнсэй, что бы ни сказал — всё свято. Мне слепое повиновение не по нутру. Люблю, когда истина рождается пусть не в боях, но как минимум в сотворчестве…
 
— Да-да-да, но у нас дама за пультом воспринимается и долго еще будет восприниматься напряжно.  

— Разумеется, женщинам сложнее в дирижерстве. Если мужчина такой весь из себя “главный”, “тиран и деспот”, то это играет на его имидж, он может быть в этом красив. А если столь деспотичной становится женщина, то все сразу думают, что у нее “что-то не так” то ли в личном, то ли где, — такая Людмила Прокофьевна из “Служебного романа”, к которой сразу приклеиваются прозвища “стерва” или “наша мымра”.  

— Прокофий Людмиловна…  

— Ну да, она из-за своей требовательности к окружающим теряет в их глазах сексапильность и привлекательность. Отсюда и проблема. Трудно это…  

— …быть дирижером, но не стать мужчиной.  

— Я бы сказала, не потерять свою индивидуальность. Притом что иные женские достоинства, помогающие и в бизнесе, и в дирижерстве, очевидны: интуиция и лучшая социальная адаптация.  

— Но к оркестру в строгом одеянии выходите?  

— Да уж не в мини-юбке! Сообразно исполняемой музыке. У меня есть давнее черное бархатное платье без особых заморочек… Вот его и люблю. Дирижерши на Западе больше придерживаются мужского стиля — фраки, пиджачки, где спереди все зажато, чтобы при резких движениях ходуном не ходило. Но мне как раз так неудобно. И волосы коротко не стригу, они как у Самсона — уже часть меня, даже собирать их в пучок я не я буду. Что еще… Коготки? Привыкла без ногтей, я же на рояле играю — учу партитуру за инструментом, в меня музыка лучше входит через пальцы.  

— Нет, правда, каково быть красивой? Стоять за пультом — и не пугать, а нравиться?  

— Я-то к своей внешности отношусь весьма скептически. Просто знаю, что если лицо разобрать по фрагментам, там нос, губы etc., то всё здесь — сплошной брачок. А вот сборка… сборка удачная.  

— Не китайская?  

— Нет, отечественная.  

— У вас и дирижерская манера несдержанная?  

— Разве я могу быть сдержанной? Впрочем, не знаю. У меня никак не хватает времени подумать над собственным имиджем.  

— А какая предельная степень ярости?  

— Ну убить могу. Хотя в основном сдерживаюсь, страдают только дирижерские палочки, которые в руках просто рассыпаются.  

— Так часто из себя выводят?  

— Не надо путать темперамент с тем, что тебя реально доканывает. В пылу репетиции могу что-то крикнуть. Но цензурно. Палку обломать. Энергия-то бьет!  

— А что раздражает? Тупость?  

— Да не столько тупость, сколько равнодушие. Вот бывают среди оркестрантов люди творческие, пусть они и не настолько научены, но желание что-то делать у них велико — таким все что угодно простишь. А бывает… какая-то сытость и в глазах, и в мозгах, только и слышишь: “Когда перерыв? Когда перерыв?”. Хочешь найти союзников, что-то красивое создать, а сидят перед тобой такие… Противно.  

— Мне и про Спивакова (а вы в его Национальном филармоническом — дирижер-стажер) рассказывали, что он может простить брак, но не прощает бездушия…  

— Разумеется, ведь музыка — это прежде всего творчество и свобода. И я могу простить кикс трубе или валторне (это действительно капризные инструменты, которые не знаешь, как отзовутся), но если фраза сыграна с сердцем — оно того стоит!  

— Да-а, фамилия, чую, на 100% совпадает с вашим… м-м… нутром.  

— Конечно. Плюс она емкая, легко запомнить. Хотя мой дедушка со стороны папы родился Жерко-Валчецким (обрусевший поляк). Но в годы Гражданской войны ему сказали: фамилия у вас какая-то буржуазная, да и в списках долго писать! Давайте вы будете просто Жерко? Шло время, документы менялись, и вследствие какой-то ошибки дедушка стал зваться такой украинской, немножко пролетарской фамилией Жарко… Я не возражаю, когда в Украину приглашают, “кошу под свою”, они так и думают, что “я их”.

Да кто ж любит диктанты по сольфеджио писать!

— Вот скрипачка Алена Баева до 9-го месяца беременности выходила на сцену…  

— А я до восьмого. Ненадолго отошла от пульта, родила и вернулась. И зрители-то не заметили: надела раз в жизни, как мужчина, какой-то пиджак, свободную рубашку, брюки, все подумали: ну и что? Девушка “в теле”. Причем энергично так продирижировала — ведь музыка захватывает, экономить не получается.  

— Короче, и здесь своему женскому “я” не отказали.  

— Да не в том дело, что это “продиктовано каким-то социумом”, “не родишь — останешься неполноценной”, нет. Просто материнство — это ни с чем не сравнимое счастье. Когда смотришь, как ребеночек развивается, черкает вовсю карандашом твои партитуры… Боюсь, и у него детство будет “испорчено”. Музыкой.  

— А иные музыканты кричат: не пущу, не пущу!  

— Ну как не пустить? Это в любом случае полезно: очень, знаете ли, дисциплинирует, учит мобилизации, собранности. Так что придется дитя помучить немножко.  

— Вас, кажется, с шести лет мучили на фортепиано?  

— Сначала на виолончели. И вот что хочу сказать, глядя на своих друзей: те, кому давалось все легко, кто занимался “в охотцу” по многу часов, до консерватории в итоге так и не дошли и жизнь свою с музыкой не связали. Когда человеку что-то без труда дается, он сам и не ценит. А те, кто мучился… Вот я иногда записывала себя на магнитофон (родители же следят: играю ли?), включала, а сама сидела и читала любимую книжку.  

— О, технический прогресс: Башмет, чтобы усыпить бдительность родителей, просто бездумно смычком водил, читая с пюпитра “Трех мушкетеров”.  

— Ну конечно, тут огромный соблазн у мальчишек и “Мушкетеров” читать, и в футбол играть. Ну кому ж нравится писать диктанты по сольфеджио? А меня мама осторожно уговаривала: “Ксенечка, давай дотянем с тобою до конца года”. “Давай этот класс доучимся — дальше, говорят, легче будет”. “Ну раз школу окончили, ну как не поступить в Мерзляковку?” Вот так и шла от занятия к занятию, а потом захватило так, что и жизни без этого не мыслю.  

— Значит, всё — благодаря маме?  

— Ну да, папа-то как раз говорил: “Да зачем нам эта музыка?” (Он у меня физик-оптик, предлагал идти в Бауманский.) А мама — драматург, сценарист, 500 фильмов сделала о классической музыке. Я с симфониями Шостаковича знакомилась еще в утробе: мама пока текст к фильму писала, с утра до ночи их слушала. А потом стала на концерты водить, так мне и полюбился фантастический по своим возможностям и тембровым краскам инструмент — большой оркестр! А однажды на отдыхе в Сочи я увидела Веронику Дударову, меня покорил образ красивой женщины, которая наполняет мир океаном чарующих звуков. Этот ее концерт под открытым небом был поистине захватывающим, правда.  

— То есть фортепиано для вас “узко”? А то, знаете, как пианисты “прицепятся”: “Да она потому и пошла в дирижеры, что была посредственной пианисткой!”

— Знаете, можно много часов сидеть наедине с роялем, но в этом не будет созидания, сотворчества. А я хотела своей энергией заряжать людей (и заряжаться от них), вытаскивать из оркестрантов их нутро: ведь часто бывает, что человека и “жизнь заела”, и амбиции творческие ушли на третий план, — все это нужно вернуть. К этому сейчас и стремлюсь.  

— Мы говорили про ребенка. А кто муж?  

— Известный пианист Максим Пурыжинский. У них фортепианный дуэт с Ириной Силивановой, они являются лауреатами многих конкурсов, очень востребованы...
 
— То есть часто гастролируют, вдвоем.  

— Выдающийся фигурист Игорь Бобрин вместе со своей супругой Натальей Бестемьяновой и ее партнером по фигурному катанию Андреем Букиным написали книгу “Пара, в которой трое”. Так и у нас. Мы с Максимом знакомы 15 лет, он мой самый близкий человек и моя кровинушка, мне такой родной… родная кровинушка.

Очень ласковый диктатор

— Вот вы по натуре карьеристка или все-таки как бог ведет?  

— Я человек не тщеславный, но честолюбивый. По трупам не пойду. Для меня чистоплотные отношения между коллегами важнее какой-то сиюминутной личной выгоды. Хотя, безусловно, люблю, когда много работы, это комфортно.  

— Не хочу никого обижать, но вы, Ксения, не из тех, кто становится “вторым дирижером”, оставаясь в тени при гении.  

— Не знаю. Как вышло — так и вышло. Специально ничего не конструировала. По-разному бывает: что-то удается, а что-то нет… Но это мой путь.  

— Кстати, если вспомнить Спивакова — он совсем не диктатор…  

— Что вы, его репетиции всегда проходят очень тихо, спокойно, созидательно. Владимир Теодорович не просто интеллигентен — он самодостаточен настолько, что абсолютно не ревнив к чужим успехам. Не боится держать возле себя какую-то яркую личность (скажем, Курентзис с НФОРом работал). А это не само собой разумеющееся: не всякий дирижер возле себя знаменитость потерпит.  

— Спивакову никому ничего доказывать не надо. И уже давно.  

— И все равно он на голову выше, окружая всех своей заботой, человеческим теплом… Редчайший случай.  

— Раз уж на то пошло — какие у вас среди дирижеров симпатии?  

— Если говорить о технике — нравится Зубин Мета, жест очень явный, руки понятные. Что касается масштаба личности, огромного диапазона исполняемой музыки — Геннадий Рождественский. С точки зрения человеческих качеств — Кирилл Кондрашин (по рассказам людей, его знавших). Ведь очень многие дирижеры, пользуясь своей властью, избавляются от неудобных. Любят устроить показательную порку, уволить слабака, распять, чтобы другим неповадно было. А Кондрашин никогда не утверждался на слабых. Он горяч, но на первом плане всегда творчество…  

— Вот дирижер где важнее — на репетиции или на концерте?  

— И там, и там. Потому что встречаются дирижеры, которые изумительны в репетиционном процессе, над каждой фразкой работают, все оттачивают… а на концерте одухотворенности нет. А бывает на репетиции — человек скользящий, “халтурщик”, думаешь даже, что он некомпетентен, а вечером на концерте происходит чудо. Зрителю-то важно, чтобы музыка рождалась здесь и сейчас, сиюминутно, для того они и ходят в театр или консерваторию, а так ведь можно и компакт-диск купить…
А еще дирижер не должен отрываться от земли, витать в облаках; нужно, чтобы он оставался с коллективом, вплоть до знания частной жизни музыкантов.  

— В Европе очень распространены оркестры без дирижера… А вы как относитесь к этой практике?  

— Ну как? Мода на такие оркестры (начиная с нашего Персимфанса) время от времени всплывает. Тут несколько моментов. Во-первых, в любом коллективе — с дирижером он или без — все равно должен быть лидер, некий центр, вокруг которого все будет крутиться. Концертмейстер, композитор — кто-то, кто будет аккумулировать энергию. Во-вторых, музыку, которую ты исполняешь — допустим, “Карнавал животных” Сен-Санса, — можно играть без дирижера, но музыканты, беря на плечи всю ответственность, должны быть блестящими ансамблистами. Но будь они даже семи пядей во лбу, все равно есть тонкости, выявляющие необходимость в дирижере. Скажем, часто внутри оркестра возникают “звуковые ямы”, когда ты слышишь соседа-скрипача гораздо громче, чем валторну. Или такая вещь, что духовые инструменты отвечают с неким опозданием… Вот дирижер и помогает разным группам инструментов сосуществовать вместе.  

И резюмируя: оркестры без дирижеров — это оркестры-времянки, нет примеров, чтобы подобный организм существовал по 50—70 лет.  

— Имеет значение национальный состав оркестра?  

— По большому счету нет, но какие-то особенности выделить можно. Ведь я работала с японцами, немцами, индусами. Японцы, как уже говорилось, ловят каждое твое слово, но при этом какая-то образная фраза, с ходу понятная нашим музыкантам (что-то вроде “сыграйте здесь бурно, как снежный вихрь”), моментально вводит их в ступор. Буквальное восприятие.  

Или с индусами — целая “страна советов”: одному замечание сделаешь, так к нему подскакивает десяток товарищей и начинают расточать советы, как правильно исполнять. А тот, кто должен исполнить, качает головой, дескать, понимаю, и так качает и качает, пока не проспит свою очередь вступать.
Или немцы — они как на репетиции играют (пусть и добротно), так же сыграют и на концерте, их трудно сдвинуть, чтобы они творили, колдовали, добавляли что-то новое… с ними “полета” не ощутишь. А наши… часто бывает, что на репетиции никто ничего толком не делает, думаешь, все, безнадега, а на концерте в момент собираются — и быстро едут! Русские!  

— Как-то вы говорили, что оркестрантов у нас учат как солистов, они не готовы к игре в ансамбле… А вот Башмет недавно сказал, что общий уровень оркестрантов по стране вырос.  

— Может быть. Финансовый достаток, благодаря грантам, несомненно, играет роль. Хотя музыкант по своей натуре человек странствующий, ему сколько ни плати — все равно будет подхалтуривать по ночам…  

— Вы играете и оперы, и оперетты, и симфоническую музыку. А к чему больше тяготеете?  

— Ко всему. Это чисто психологически: есть люди, которые комфортно себя ощущают тогда, когда параллельно делают два-три дела. Я себя, упаси бог, не сравниваю, но жил же на свете Бородин, Александр Порфирьевич, бывший и блестящим композитором, и незаурядным химиком. “Могучая кучка” его тянула к себе: давай пиши “Князя Игоря”, а химики: нет, открывай фтористый бензоил! Так и мучился… То есть — наоборот — жил гармонически. Ведь одно оплодотворяет другое. Взять оперетту — это живой, пульсирующий жанр. Актеры — универсальные, и все такие труженики!  

— А мюзикл вам не близок?  

— Не очень. В оперетте костюм, облик, образ — все зависит от конкретного человека. У одного актера Генрих Айзенштайн (из “Летучей мыши”) — такой, у другого — другой, вплоть до появления новых реприз. Два актера — два разных спектакля. А мюзикл — как газон, все синхронно, идеально, выверено, под одну гребенку. Нет жизни.  

— А современную музыку играете?  

— Играю, но отношение к ней разное. Одно дело — великие шедевры, такие как “Воццек” Берга или “Огненный ангел” Прокофьева. Такое очарование, когда разложишь партитуру… Другое — когда видишь сложность ради сложности, без всякой эмоции, чувства. Этакий тупизм. И эта сложность — внешняя, учить, как ни странно, такие произведения гораздо легче, чем иную “легкую”, но глубокую классику.  

— Все талантливые солисты подались в дирижеры. Но вам-то некуда деваться — вы уже дирижер. А если наскучит?  

— Такой пульсирующий организм, как оркестр наскучить не может. Это тяжелый наркотик. И, к примеру, чтобы исполнять симфонии Брукнера, надо еще накопить жизненного опыта и мудрости, самому много лет прожить… Может быть, когда-нибудь появится желание и почувствую в себе силы создать собственный оркестр. Так что есть куда стремиться.