Странная, почти запредельная история, приключившаяся с популярным журналистом, едва не сводит его с ума...
Женщина, достигшая политического Олимпа, вдруг понимает, что своим успехом она обязана отнюдь не себе...
Серия изощренных покушений на обладательницу миллиардного состояния срывается самым загадочным образом. Но если говорить откровенно — огромное состояние тоже ведь свалилось ей в руки как по мановению волшебной палочки...
Что это? Капризы провидения?
Или кто-то расчетливо и неумолимо двигает фигурки людей по шахматному полю жизни?.. Автор этих вопросов — Марина Юденич.
В прошлом — психолог, тележурналист, сотрудник пресс-службы Администрации Президента РФ. А сегодня Марина один из самых “раскупаемых” авторов в России. Тираж ее книг уже превышает 100000 экземпляров. Поверьте, это очень много.
И что особенно любопытно, писать книги Марина начала совсем недавно. Ее первая повесть “Гость” увидела свет в 1999 году. За ней последовали романы “Я отворил пред тобою дверь...”, “Сент-Женевьев-де-Буа”, “Исчадие рая”, “Ящик Пандоры”, “Титаник плывет”...
Книги Марины Юденич относят к жанру психологической прозы с элементами мистики. Я не верю в мистику. Не верю даже в отдельные ее элементы. Но они начались немедленно, как только я переступил порог ее дома.
Нет, прежде мы не встречались, но эту женщину я однажды уже видел, причем совсем недавно.
Аукционный дом “Кристи” привез в Москву знаменитые работы Карла Фаберже из коллекции дома Романовых. Романовых, понятное дело, разорили “до основания”, а затем бесценные украшения благополучно продали аккурат в 1921 году.
Теперь наивные американцы, похоже, полагают, что русским следовало бы возвратить предметы национального достояния на родину. Словом, предаукционный показ (закрытый для широкой общественности) проводили в Москве. Целых два дня.
Там-то, у витрины со знаменитым яйцом — последним подарком последнего императора своей матери Марии Федоровне, я, как выяснилось, впервые увидел Марину Юденич.
Она стояла возле витрины довольно долго, смотрела очень внимательно и как-то отрешенно. Из-за прилавка за ней не менее внимательно наблюдали американцы.
“Узрели возможную покупательницу”, — мельком подумал я и тут же обо всем позабыл.
Теперь — вспомнил.
— Марина, так о чем же вы так долго размышляли у витрины?
— Во-первых, просто любовалась. Возможно, в последний раз. В начале апреля знаменитое яйцо, как известно, будет продано. А во-вторых, странная вдруг мелькнула мысль. Вдруг да найдется какой-нибудь российский патриот. Не квасной, не красно-коричневый — настоящий. Купит бесценную вещь и водворит ее на место — в Алмазный фонд России. Восемьдесят лет воровали — пора и честь знать.
— Вы это всерьез?
— Всякое бывает. Особенно на грани веков. Не замечали?
— Тогда уж, продолжая тему русского патриотизма... У вас на стене — портрет императора Александра III. Это что — личная или историческая симпатия, намек на определенное мировоззрение?
— И то, и другое, и третье. Государь Александр Александрович, по-моему, был последним истинным российским императором, великим и грозным в своем величии, одновременно простым и понятным подданным. Трагедия в Борках и его преждевременная смерть ускорили, если не предопределили, трагедию России.
— Но либеральное общество считало его чуть ли не сатрапом.
— Это верно. Либерализм в России периодически входит в моду, но неизменно кончается революционным или номенклатурным террором, разрухой или — в лучшем случае — застоем. “Сатрап” же, напротив, обеспечил постоянный экономический рост, он радел — и весьма успешно — о геополитических интересах страны.
— Значит, после Александра III России и уповать не на кого. Все так плохо?
— Почему? Как раз наоборот. Именно теперь вроде начинаем выкарабкиваться.
— Благодаря чему?
— Кому. Людям. Их долготерпению, упорству.
— А президенту?
— Президент, как мне кажется, играет далеко не последнюю роль. И, похоже, играет самостоятельно. Вопрос — насколько он будет последователен. Ельцина как публичного политика зачастую спасала его импульсивность. Что же до интересов страны — она оборачивалась проблемами, если не сказать — бедою.
— И тем не менее вы ему симпатизируете?
— В политическом смысле я была даже влюблена в Ельцина. В 87-м казалось, что наконец-то пришел человек, способный сломать Систему и уцелеть. Сильный человек. Впрочем, отчасти он таким и оказался.
— То есть, по аналогии с вашим новым романом “Игры марионеток”, Ельцин марионеткой не был?
— Мне хотелось бы ответить: нет, не был. Но роман, собственно, потому и написан, что, по моему убеждению, все мы — некоторым образом марионетки. Вопрос в том, кто кукловоды.
— Об этом и говорится в романе?
— С этой книгой история особая. Я очень долго не могла ее закончить — вокруг меня постоянно нечто происходило. Это “нечто” совсем не мешало писать другие вещи. Уже вышел “Титаник плывет”, а “Марионетки” лежали в столе, вернее, в компьютере.
Иногда мне казалось, что эту книгу я буду писать всю оставшуюся жизнь. А потом мне повезло — загремела в больницу, и там, в тишине, полностью защищенная от суеты, возни и всего прочего, я поняла — ставить надо не точку, а многоточие. Потому что в “Марионеток” постоянно вплетается не что-то, а сама жизнь.
— Помнится, в одном из интервью вы зареклись писать о политике, вспоминать о своей работе в Кремле и вообще касаться вопросов государственных. Но “Марионетки”, пусть и с “элементами мистики”, все же об этом. Что-то изменилось с тех пор?
— И да и нет. Я не пишу мемуаров и никогда (никогда не говори никогда? пусть лучше будет вряд ли) — и вряд ли когда-нибудь их напишу. Однако ж в стране и в мире в последнее время происходит много такого, что заставляет взяться за перо. И тем не менее “Марионетки” — не политический детектив. Фантазия, имеющая некоторые основания, — да. Осколки событий, действительно имевших место, — их я собрала в мозаику. Но это мозаика, а не склеенное зеркало.
Особое предупреждение — не следует искать среди героев романа реальных героев нашего времени. Исторические персонажи не в счет. Подчеркиваю это особо, потому что тенденция — увы! — отчетливо наметилась: “За что же ты меня, мать, так приложила?” “Марина, а вы не боитесь? Слишком уж прослеживаются аналогии?”
— У вас широкий круг общения?
— Да, очень.
— И в том числе — сильные мира сего?
— Есть и такие.
— И вы на самом деле не боитесь?
— Чего, к примеру?
— Кто-то примет книгу на свой счет, обидится, затаит злобу. Кто-то, напротив, примерит на себя нечто возвышающее, воспарит на радостях?
— Тешу себя надеждой, что мои друзья в большинстве умные люди. Если же случится с кем из них такая коллизия — ничего не поделаешь. И, откровенно говоря, расставаться с недалекими людьми не жалко.
— И все же, конкретные истории, происходящие с героями... С кем-то же они происходили на самом деле? С вами?
— И со мной тоже. Несколько лет назад я действительно познакомилась во Франции с пожилым психиатром, угнанным немцами и вынужденным работать на них. И доктор Штенбах в романе, возможно, его литературный портрет. Но ни в коем случае не документальное фото!
Мне, как и одной из героинь романа, по ночам было неуютно в Кремле, а точнее, в сером здании на Старой площади, но она — вовсе не я.
— Я не верю, что книги рождаются из воздуха. Должно же быть, как это ни банально прозвучит, некое озарение.
— Вы правы. К примеру, идея написать роман “Титаник плывет” возникла у меня совершенно случайно. На каком-то банкете человек, стоящий рядом, вдруг заметил: “Такое чувство, что все мы сейчас на “Титанике”. Полагаю, он думал в эти минуты о чем-то своем, не слишком веселом. Моя же мысль заработала совершенно в ином направлении: почему бы не построить новый “Титаник”?
— Давайте вернемся к “Играм марионеток”. Вы всех людей считаете марионетками? Себя тоже?
— В этом смысле — да. Себя и людей, меня окружающих.
— Тут поневоле задумаешься, какая именно ты марионетка. Та — которой повезет, или та — которую сбросят с пьедестала. Страшно...
— Еще страшнее, если человек начинает думать, что он не марионетка, а кукловод. Стоит тебе так подумать, как появится кукловод настоящий, дернет за веревочку, и вот ты уже летишь в бездну или — того хуже — повисаешь в бесконечности. К сожалению, я знаю много людей, испытавших серьезные психологические проблемы, сломавшихся нравственно, а случалось, и физически, не пожелав расстаться с ролью кукловода. Вернее, с иллюзией этой роли. “Марионетки”, мне кажется, предостерегают как раз от подобных иллюзий.
— В каких условиях вы предпочитаете работать?
— Самое главное — свести к минимуму все контакты. Я даже к телефону во время работы стараюсь не подходить. Пишу, как правило, ночью, днем отсыпаюсь. В последнее время пытаюсь уезжать из Москвы. Сидеть спокойно на каком-нибудь острове под пальмой и — писать. Люблю покой.
— А поклонники?
— С ними общаюсь в основном по электронной почте.
— Вы пользуетесь только электронной почтой или любите по Интернету побродить?
— Бродить без цели я не люблю. А жизни без Интернета сегодня не представляю — это же гигантская, всеобъемлющая справочная система, такого не раскопаешь ни в какой библиотеке! Мусора, правда, тоже изрядно... Более половины того, что нашлось по “Титанику”, пришлось отправить в корзину — фальсификации и откровенный бред. Но были и зерна среди плевел...
— У вас есть своя страничка в Интернете?
— Нет, и очень жаль. Руки не доходят, а доверить чужим, пусть и профессиональным, рукам — боязно. Страничка-то моя все равно что душа нараспашку. Иначе — не вижу смысла. С PR все и так в относительном порядке. Возможности для общения и самовыражения соответствуют потребностям. Графоманией не страдаю.
— Как вы относитесь к критике в свой адрес?
— Как к вещи полезной. Потому — без восторга, замешанного на мазохизме, но со вниманием, а ежели критика дельная — то и с пиететом. Но — к критике! Которую подчас путают с бранью, хорошо если не площадной. В первом случае можно, конечно, не умиляться. Говорить ли “спасибо”, вопрос вашего воспитания. Во втором: “Если меня толкнет осел, не стану же обращаться в суд”. Кто-то из древних сказал. Проблема, как видим, существовала уже тогда. И дело вовсе не в “оголтелой свободе слова”. Всегда были умные, пусть и злые оппоненты, противники и даже враги. Достойные. И были смешные дурачки, страдающие “синдромом Моськи”.
— А в чем первопричина такой критики, как думаете?
— Да бог ее знает... Где-то следует искать истоки, как сейчас принято говорить, социальные, где-то — медицинские. В любом случае так ведут себя не от хорошей жизни. Это несчастные люди, их бы пожалеть по-хорошему. И потом, мы ведь учимся жить в демократическом обществе, следовательно, привыкать нужно к вольтеровскому: “Мне абсолютно чуждо ваше мнение, но я готов отдать жизнь за ваше право его высказывать”.
— Современных писателей вы читаете?
— Конечно. Пелевина, Каледина, Ерофеева, Сибирцева — всех не перечислить. Я хитрая. Знаете, Маркес однажды заметил, романисты о-очень внимательно читают друг друга. Понятно почему?
— Во время работы над первым романом вы думали о славе? Думаете ли вы о ней сейчас?
— Как любой писатель. Я же нормальный человек с нормальными человеческими потребностями. Я пишу книги, а значит, вправе рассчитывать на признание.
— Существуют вопросы, на которые вы избегаете отвечать?
— Мне везет. Обычно я общаюсь с умными людьми. А они, как правило, не задают идиотских или откровенно неприличных вопросов.
— Марина, если некто предложит вам миллион долларов с условием никогда больше не писать?..
— Сложный вопрос... Давайте уточним, что значит “не писать”. Вообще не писать, то есть не формулировать свои мысли на бумаге или на мониторе? Словом, не творить? Откажусь!
Если же речь пойдет о писании “в стол” — и не за миллион, разумеется... пожалуй, готова буду обсудить условия.
— Наша беседа подходит к концу. Не хотите ничего добавить к сказанному?
— Нет. Я сказала все, что хотела. Может, в следующий раз?..
— То есть когда вы напишете новый роман? Кстати, уже знаете, о чем он будет?
— Знаю. Но именно на этот вопрос я вам сейчас не отвечу...
