Шпион, который выбрал холод

Руфина Пухова, вдова разведчика Кима Филби: “Муж считал алкоголизм легким способом уйти из жизни”

29.03.2011 в 17:15, просмотров: 17980

Когда они встретились, ей было 38, ему — под шестьдесят. Потом он назовет закат своей жизни золотым. Ким (полное имя Гарольд Адриан Рассел) Филби — легендарный советский разведчик из знаменитой “кембриджской пятерки”. Влиятельный сотрудник английский секретной службы МИ-6, он три десятка лет, рискуя жизнью, снабжал Советский Союз ценнейшей информацией. За заслуги в области разведки в 1945 году Елизавета II удостоила его ордена Британской империи, а в 1947 году Сталин подписал указ о награждении Филби орденом Красного Знамени. Небывалый случай! Английский аристократ, Ким Филби служил нашей стране не из меркантильных соображений, а, что называется, за совесть. Он был увлечен идеями коммунизма.

Шпион, который выбрал холод

В их квартире, что в двух шагах от Тверской, мало что изменилось. Здесь все как было при Киме Филби. И кабинет с видом на тихий переулок, и шкуры северных оленей на стене, и рижский ламповый приемник “Фестиваль”, который исправно работает по сей день. Мой взгляд падает на дивной красоты стол из цельного куска дерева.

— Стол действительно уникальный, — соглашается Руфина Ивановна. — Это подарок Тома Харриса, антиквара, старого друга Кима. Семнадцатый век. Муж любил антикварные вещи. Стол раньше стоял в монастырской трапезной, и когда на него проливалось вино, монахи растирали пятна ладонями и отполировали поверхность до матового блеска. Несмотря на то что в Англии Филби считался изменником, его домашнюю библиотеку и этот стол доставили в Москву в контейнерах. Частная собственность священна.

— Руфина Ивановна, а почему вы так долго не выходили замуж? Мне кажется, с вашей красотой, интеллигентностью, остроумием от женихов отбоя быть не должно!

— Приятно слышать, но вы преувеличиваете. Я никогда не стремилась к замужеству. Конечно, у меня были и поклонники, и романы, но до свадьбы дело не доходило по моей вине. К моменту встречи с Кимом я свыклась с мыслью, что останусь одна.

— Как вы познакомились?

— Я работала редактором в Центральном экономико-математическом институте вместе с женой разведчика Джорджа Блейка. Ида была переводчицей. Как-то она рассказала, что у Джорджа есть друг — хороший человек, у которого только один недостаток, — Руфина Ивановна делает выразительный жест. — Он был неравнодушен к алкоголю.

Однажды Ида попросила меня достать билеты в “Лужники” на айс-ревю. Мы собирались пойти вчетвером: Ида с Джорджем, его мама, которая приехала к нему из Голландии, и я. Но мама заболела, вместо нее я увидела незнакомого пожилого мужчину — Кима. Я была в темных очках. Когда нас знакомили, он сказал: “Снимите, пожалуйста, очки, я хочу видеть ваши глаза”. Мы пошли с Идой вперед. Кстати, именно тогда, следуя за нами, он решил жениться на мне. В то время у Кима гостил сын Том, он взял его с собой в надежде купить лишний билетик. Но билетов не было, и Ким с Томом отправился домой, пригласив всю компанию к себе на шампанское. После представления мы возвращались на троллейбусе домой, но я не доехала до дома Кима и вышла у метро.

Через несколько дней Ида пригласила меня на дачу в Томилино на выходные. Там оказался Ким. Он прибыл с огромной сумкой, набитой вином, виски, белыми грибами, курицей, овощами. Он даже взял с собой кастрюли и сковородки. Он сказал, что приготовит петуха в вине по-французски. Мы с Идой пытались помочь, но Ким доверил нам только почистить грибы, которые оказались наполовину червивыми. “Это же протеин!” — засмеялся Ким. Обычно покладистый, он не терпел, когда на кухне кто-то есть. В любое другое время, даже когда он был занят серьезной работой и я случайно прерывала его, Ким всегда встречал меня сияющей улыбкой. Но, если он колдовал на кухне, у него был такой сосредоточенный вид, что нельзя было слова сказать. Попробует соус: ложку в мойку, еще что-то — в мойку, там собиралась целая гора.

Ким и Руфина. Медовый месяц они провели в Сибири.

— Он сразу начал ухаживать за вами?

— То, что случилось вечером, нельзя назвать ухаживанием. Мы провели день в саду. По английской традиции пили чай в пять часов, в шесть — аперитив. Тогда я впервые попробовала джин с тоником и поняла, что это мой любимый напиток. Ужин затянулся допоздна, и Джордж с Идой удалились в спальню. Ушла и я в свою комнату. За стенкой продолжался разговор по-английски, и только одно знакомое слово часто повторялось: “Руфа, Руфа”. Засыпая, я услышала, как со скрипом открывается дверь, и в полной темноте появляется красный огонек сигареты: Ким. Он деликатно присаживается на краешек кровати и торжественно объявляет: “Я — английский мужчина!” Понимаю, что он хорошо набрался, и говорю: “Я знаю, вы джентльмен!” — “Нет, — протестует Ким, я — английский мужчина!” Дурацкая ситуация. Пытаюсь его выпроводить: “Tomorrow!” (завтра). Он уходит. И все это повторялось не меньше трех раз. Меня трясло от смеха.

А утром я впервые на него посмотрела другими глазами. Серьезный, со скульптурным профилем, он ничем не напоминал героя ночного приключения и оказался очень привлекательным. На прогулке в лесу он сосредоточенно молчал, и я решила, что он переживает за ночной эпизод. (На самом деле он ничего не помнил, а мучился от головной боли. Напрасно я его жалела!) Чтобы отвлечь Кима, я сорвала колокольчик и шутливо преподнесла ему. Он держал его в руках всю дорогу и потом долго искал подходящий сосуд для цветка. Ким не был сентиментальным, но трогательно относился к любым проявлениям внимания.

— Он быстро сделал вам предложение?

— Ида пригласила меня в поездку по Золотому кольцу на машине, упомянув, что Ким тоже едет. Для меня это не имело значения. Я была счастлива отвлечься от работы. В Ярославле мы гуляли по парку на берегу Волги. Я почувствовала, что Ким ко мне неравнодушен. Меня это смущало, и я избегала его. Наконец он не выдержал, схватил меня за руку, у него была железная хватка, усадил на скамейку и сказал: “Я хочу женаться с тобой!” Я растерялась, ведь мы едва знакомы, и начала искать отговорки, что я ленивая, привыкла к одинокой жизни, что слаба здоровьем. Но запугать его было невозможно. Он сказал: “Я не мальчик. Я тебя не тороплю. Могу подождать”.

На следующий день по дороге в Москву он пригласил меня на ланч в “Метрополь”. Я опоздала почти на 40 минут и была уверена, что он уйдет. Мне было стыдно, и я себя утешала тем, что позвоню ему и извинюсь. Подхожу, Ким стоит с обреченным видом. Увидел меня, расплылся в такой блаженной улыбке, что мое сердце растаяло. Я чувствовала себя легко и непринужденно в ресторане. Он попросил меня давать ему уроки русского языка и пригласил к себе на чай. Мы сидели на кухне. Было по-домашнему уютно. Время летело. Он даже пошутил: “Я тебя пригласил на чай, а ты, кажется, собираешься остаться на ужин!” — и повторил предложение. Я уже была во власти его обаяния и сказала “да”, хотя на ужин не осталась.

— А вы знали тогда, кто такой Ким Филби?

— Мне его имя ни о чем не говорило. Тогда о Филби никто ничего не знал. Была лишь статья в газете под заголовком “Здравствуйте, товарищ Филби!” Понимание приходило постепенно, но впервые я поняла, насколько он знаменит, когда вошла в кабинет и увидела целую полку книг, посвященных ему.

— Среди них, наверное, была книга Элеоноры Филби “Шпион, которого я любила”.

— Об этой книге мне рассказала Ида. Я попросила у Кима ее почитать, Он ничего на это не ответил, ушел в кабинет, и больше я этой книги не видела. Он ее уничтожил.

Лондон, 1955 год. Ким Филби уже не сотрудник МИ-6. Фотографии из архива Руфины Пуховой.

— Руфина Ивановна, вы оставили свою девичью фамилию — Пухова. Почему вы не стали Филби?

— Ким жил здесь под вымышленной фамилией Мартинс. Сначала ему выдали паспорт на имя Федорова Андрея Федоровича. Это было глупо, потому что, когда Ким со своим акцентом произносил русские имя, отчество и фамилию, начинался гомерический хохот. И тогда он сам предложил нейтральную фамилию “Мартинс”. В графе “место рождения” стояло Нью-Йорк, а в графе “национальность” — латыш. Но и в этот образ он не вошел. Когда я шла следом и пыталась его окликнуть: “Андрей Федорович!” — он даже ухом не повел.

— Он не боялся, что его могут узнать?

— Он не верил, что ему угрожает опасность, но не хотел встречаться с журналистами. Тем не менее случилось так, что, когда мы в первый раз пошли в Большой театр, в антракте нос к носу столкнулись с парой его старых друзей, с которыми он вместе работал в Бейруте. Супруги Бистон были журналистами. Дик Бистон долго работал корреспондентом в “Дейли телеграф” в Москве. В антракте, когда мужчины пошли покурить, Мойра спросила меня, часто ли мы бываем в Большом. “К сожалению, нет, потому что трудно достать билет”, — ответила я. “А что здесь легко?” — с сарказмом парировала Мойра.

Однажды нам сказали, что некий мужчина караулит Кима на почтамте, где у мужа был абонентский ящик, куда приходила его корреспонденция: газеты и журналы “Геральд трибьюн”, “Таймс” и другие. Без этого он жить не мог. Но наши бдительные товарищи не дремали, и с этого момента я стала забирать почту сама. Раньше мы везде ходили вдвоем.

Иногда нам сообщали, что существует угроза жизни Кима. В таких случаях, прежде чем выйти из дома — в аптеку, за хлебом, по любому поводу приходилось звонить по определенному номеру, и за нами на расстоянии следовало человек пять. Я считала, что меня не надо было сопровождать и, когда отправилась в бассейн “Москва”, вдруг заметила, что за мной бежит молодой человек. На ходу вскочил в мой троллейбус и так разогнался, что почти влетел в женскую раздевалку. Пока я плавала, на парапете маячила его синяя куртка.

— Как вы думаете, почему была такая опека со стороны КГБ? Боялись за Кима Филби или не доверяли ему до конца?

— Возможно, и то, и другое. Каждый год нас навещали дети Кима, и мы старались придумать для них какие-то развлечения. Однажды его дочь Джозефина огорошила меня: “А ты знаешь, что за нами следят?” Тогда мы были на ВДНХ и присели отдохнуть на скамейку на большой площади, где невозможно спрятаться. Я старательно все обозревала — никого. Потом пошли в рыбный ресторан. Я заглянула в туалет. Джозефина была права. В кабинке висел новый, нераспечатанный рулон туалетной бумаги. И это в советское-то время! Я не поверила своим глазам. Заглянула в соседнюю кабинку — то же самое. А потом в зале обратила внимание на молодого человека, который с отрешенным видом что-то ковырял в тарелке.

Ким, когда смотрел наш любимый сериал “Семнадцать мгновений весны” с великолепным Тихоновым, говорил: “С таким сосредоточенным лицом он бы и дня не продержался!”

— Руфина Ивановна, извините за некорректный вопрос: почему вы не родили ребенка от любимого мужа?

— Так случилось, что надо было принимать решение. Я спросила Кима, а он сказал: “У меня уже пятеро детей. Мы старые родители, это не очень хорошо для ребенка, но это твой выбор”. У меня тоже были сомнения. Беспокоил мой диагноз, в молодости мне пришлось пройти облучение. Итак, у каждого из нас были серьезные причины для сомнений. Потом я, конечно, жалела.

Ким Филби пил “русский чай” из стакана с подстаканником, а английский — из фарфоровой чашечки.

— Читала, что только русской жене Кима Филби удалось избавить его от пьянства.

— Меня раздражает, что в любой публикации, посвященной Киму, мусолится тема пьянства. Создается впечатление, что он больше ничего не делал в жизни. Мы прожили вместе 18 лет, и через два года этой проблемы уже не существовало. Он много работал, у него были ученики.

…Начиналось все в 6 часов вечера — время дринка. Ким наливал в стакан немного коньяка, заменяя им дефицитный виски, и на две трети разбавлял водой. Попивал не спеша, потом готовил вторую порцию. И этого было бы достаточно. Но если продолжал пить, то быстро пьянел и менялся на глазах. Но никогда не становился агрессивным, а просто ложился спать.

Каждое утро я просыпалась под звуки Би-би-си. Ким сидел перед приемником, свежевыбритый и улыбающийся, прихлебывая “русский чай” и говорил: “Чай лучше!” Как будто я спорила. Это был мой Ким.

— Наверное, он боялся, что вы можете уйти?

— Был забавный случай: когда зимой мы собирались на прогулку, исчез один сапог. Мистика какая-то. Мы растерянно шарили по углам, наконец Ким хлопает себя по лбу, идет в кабинет и несет мой сапог. Испугался, что я уйду, и спрятал сапог.

На самом деле я никогда не говорила, что уйду, да и понимала, что не смогу его оставить. Разумеется, я всеми способами пыталась его спасти: ведь он убивал себя.

Он никогда не давал обещаний, что бросит пить. Слушал молча, склонив голову, мои увещевания, но однажды, совершенно неожиданно, без всякого повода вдруг заявил: “Я боюсь тебя потерять и больше не буду пить”. Разумеется, это было чудо. Свое слово он сдержал до конца.

Но традиция оставалась. В шесть часов он наливал свою порцию, потом вторую, отдавал мне бутылку и говорил с улыбкой: спрячь. Но в этом необходимость отпала. Бутылки стояли в баре.

— Михаил Любимов, ветеран разведки и друг вашей семьи, рассказывал мне, что Ким Филби был заядлым курильщиком, причем предпочитал крепкие советские сигареты без фильтра, хотя мог, наверное, позволить себе “Мальборо”.

— “Дымок” и “Приму”. Он говорил, что это настоящий табак, а какое-нибудь “Мальборо” — химия. Если ему попадалась сигарета с фильтром, он отрывал его демонстративно. Даже при бронхите хватался за сигарету. Пепельницы у нас стояли по всему дому.

Ким даже гордился своим сорокалетним стажем курильщика. Он не любил, когда его поучали, говорили о вреде курения, особенно те, кто бросил курить.

— Наверное, приходилось мириться с разными запретами, ограничениями? Вы могли поехать отдохнуть за границу?

— Сначала за границу нас не пускали. Самолетом Ким никогда не летал. Самолет могли бы захватить и посадить в какой-то западной стране, где его сразу упрятали бы в тюрьму. Зато мы побывали на Кубе. На пассажирском теплоходе плыть не могли, нам специально подбирали сухогруз, который идет без остановок. Отправлялись из Ленинграда, возвращались в Одессу на сухогрузе, груженном грейпфрутами, апельсинами, бананами.

В поездках нас всегда сопровождали. Кстати, на Кубе нам дали очень приятного сопровождающего, но чаще было иначе. Ким в последний раз сказал: “Все, больше терпеть не могу! Лучше вообще не буду ездить!” В Болгарии с нами был человек, который не знал ни болгарского, ни английского.

— Но он здесь не бедствовал. Ему платили хорошую пенсию, окружали заботой.

— Ему было неловко. Однажды ему принесли за какую-то работу гонорар, он упорно отказывался, говорил: “Отдайте в фонд вдов!”. Куратор засмеялся: “У вас в семье есть своя вдова!”. И Ким отдал эти деньги моей маме.

Он постоянно чувствовал угрызения совести, потому что сравнивал свое положение не с номенклатурой, а с бедными стариками и старухами, которых он встречал на улице. Считал, что он незаслуженно богат.

— Вы пользовались какими-то особыми благами?

— Порой мы не подозревали о существовании этих благ. В Болгарии я купила дубленку, и одна знакомая в Москве спросила: “Ты одеваешься в двухсотке?” Я даже не поняла, что она говорит о специальной секции ГУМа. Долгое время мы не знали, что нам полагались продуктовые заказы. Главное, то, что за нас решали какие-то проблемы, которые в то время не каждому были под силу: заказать гостиницу, достать билеты, устроить поездку. Всегда можно было о чем-то попросить, хотя мы этим не злоупотребляли.

— Руфина Ивановна, а каким ваш муж был в жизни?

— Очень хозяйственным. Когда другие люди везли из Чехословакии люстры, в нашем купе лежал целый набор эмалированных кастрюль и других принадлежностей для дома.

Ким был цельной натурой. Я не находила в нем недостатков. Он был сильным человеком и вместе с тем легкоранимым. Он не выносил одиночества и всегда трагически относился к моим выходам из дома. Я долго готовилась, чтобы сказать, что хочу пойти в театр или встретиться с подругами. “Ну иди, если хочешь…” — говорил он с обреченным видом. А сам не любил ходить в гости. Больше всего ему нравилось дома. Откуда бы мы ни возвращались, он всегда повторял: “Дома лучше!”

— Ваши друзья знали, кто он?

— У меня много было друзей, но я только самым близким могла доверить эту тайну. Остался узкий круг. Кого-то я невольно обидела, с кем-то пришлось порвать отношения. Часто в гостях в самый разгар веселья мне приходилось спешить домой. И как-то я услышала вслед: “Вот выходят замуж за англичан, а потом исчезают по-английски”.

— Можно сказать, что Ким Филби обрусел в Москве?

— Нет, нисколько. Не только в мелочах (“русский чай” утром в семь часов, с лимоном и обязательно из стакана с подстаканником, английский — в пять часов, крепкий, как деготь, с молоком из старинной фарфоровой чашки). Я просто не могу его ни с кем сравнить. Он был особенный, не потому что англичанин — они бывают очень разные.

Он был очень терпимым человеком и вместе с тем непримиримым. Однажды мы большой компанией путешествовали по Волге: мы с Кимом, его сын с женой и, естественно, куратор из КГБ с дочкой. Собрались в нашей каюте — обсуждали маршрут, и я говорю что-то, обращаясь к куратору, а он сидит, листает журнал, не поднимая глаз. Ким вскакивает: “Кто груб с моей женой, тот грубит мне!” Надо было видеть его лицо. Он каждый раз вставал, когда в комнату входила женщина. Моей маме, которая жила с нами, даже становилось неловко.

— Скажите, Руфина Ивановна, а Ким не разочаровался в социализме?

— Ким верил в справедливое общество — в коммунизм и посвятил этому всю жизнь. А здесь его постигло разочарование. Он переживал до слез: “Почему старые люди так плохо живут? Ведь это они выиграли войну!”

— Может быть, он и пил по этой причине? Ведь и другие члены “кембриджской пятерки” искали забвения в спиртном.

— Ким говорил мне: “Я приехал, переполненный информацией, мне хотелось все отдать, но это было никому не нужно”. Его алкоголизм был самоубийством. Он даже как-то сказал: “Это наиболее легкий способ свести счеты с жизнью”.