Как немецкие ветераны помогают русским

Проигравший солдат вермахта и победивший боец Советской Армии — по разные линии... судьбы

05.05.2011 в 19:16, просмотров: 20929

Еще несколько лет назад никто и помыслить себе не мог, чтобы эти жизненные истории, эти судьбы уместились рядом на одной газетной странице. Проигравший солдат вермахта и победивший боец Советской Армии. Они ровесники. И сегодня их, если разобраться, объединяет гораздо большее, чем тогда, в цветущем 45-м… Старость, подступившие болезни, а еще — как это ни странно — прошлое. Пусть и по разные стороны фронта. Осталось ли что-нибудь, о чем мечтают они, немец и русский, в свои восемьдесят пять?

Как немецкие ветераны помогают русским
Йозеф Моритц. фото: Александра Ильина.

80 РОЗ ИЗ СМОЛЕНСКА

“Я видел, как в России живут люди, я видел ваших стариков, которые искали съестное в мусорных баках. Я понимал, что наша помощь была всего одной каплей на раскаленном камне. Конечно, меня спрашивали: “Зачем вы помогаете России? Ведь вы же воевали против нее!” И тогда я вспоминал про плен и про тех людей, которые протягивали нам, бывшим врагам, кусок черного хлеба…”

“Тем, что я все еще живу, я обязан русским”, — говорит Йозеф Моритц, улыбается и листает альбом с фотографиями. В них собрана почти вся его жизнь, большинство карточек связано с Россией.

Но обо всем по порядку. И герр Зепп, так называют его родные и друзья, начинает свое повествование.

Мы сидим в доме Моритца в городе Хагене, это земля Северный Рейн Фестфалия, здесь есть терраса и сад. Последние новости они с женой Магрет узнают из подаренного дочерьми к юбилею компьютера-планшетника, быстро отыскивают нужную информацию в Интернете.

Зепп примирился с XXI веком. И даже, можно сказать, подружился с ним.

“На фронт меня призвали, когда мне только-только исполнилось 17 лет. Отец ушел намного раньше. Меня откомандировали в Польшу. В плен попал недалеко от Калининграда. До моей родины, а родился я в Восточной Пруссии, оставались какие-то 80 километров…”

Страшных военных воспоминаний память почти не сохранила. Как будто бы черная дыра поглотила все. А может быть, он просто не хочет туда возвращаться…

Первая яркая вспышка — советский лагерь.

Русский язык Зепп выучил именно там.

Как-то раз в их лагерь привезли на повозке на кухню воду. Зепп подошел к лошади и начал разговаривать с ней на родном. Дело в том, что он был родом с хутора и уже с детства управлялся с домашней скотиной.

Из кухни вышел советский офицер и спросил его имя. “Я не понял. Привели переводчика. А через три дня меня вызвали и отвели в стойло к лошадям — так я получил возможность выезжать на них. Если, например, наш доктор ехал в другой лагерь, то я седлал коня, и мы ехали вместе. Именно во время этих совместных поездок я и выучил русский. Наверное, тот добрый командир увидел во мне сына, так хорошо он ко мне отнесся”.

Немцев перевели в Литву, оттуда в Брест. Работали в каменоломне недолго, потом на строительстве улиц. В Бресте восстанавливали взорванный мост. “Знаешь, и такое бывало — подходили простые жители и делились последним куском хлеба. Злобы и ненависти не было… Мы были такие же безусые мальчишки, как и их не пришедшие с фронта сыновья. Наверное, благодаря этим добрым людям я жив до сих пор”.

В 1950 году Зепп вернулся домой — с одним деревянным чемоданом и в мокрой одежде, попал под дождь. На вокзале его встречал только приятель, который освободился несколькими днями ранее. Семью, родителей еще предстояло разыскать. Отец тоже долго находился в плену, но у англичан.

Всем вернувшимся помогала община, давали немного денег. “Мне предложили пойти служить в полицию, но я отказался — в плену мы поклялись друг другу, что никогда больше не возьмем в руки оружие”.

Идти было некуда и не к кому.

“Отправили в реабилитационный лагерь, где нам бесплатно выдавались пайки и мы могли там спать. В день полагалось 50 пфеннигов, но я не хотел быть нахлебником. Приятель предложил меня устроить к знакомому фермеру, но я тоже отказался — не хотел батрачить, я мечтал сам стать на ноги. При этом профессии как таковой у меня не было. Конечно, кроме умения строить и восстанавливать...”

Когда Зепп встретил свою будущую жену Магрет, ему было уже под тридцать, она младше всего на 10 лет — но другое поколение, послевоенное, не пережившее…

Ко времени знакомства со своей невестой Зепп Моритц мог уже похвастаться приличным заработком каменщика. 900 западногерманских марок были тогда большие деньги.

А сегодня пожилая Магрет сидит возле своего старенького мужа, поправляет его, если то или иное название не сразу приходит в голову, подсказывает даты. “Без Зеппа мне бы пришлось очень туго, я счастлива, что у меня такой супруг!” — восклицает она.

Жизнь окончательно наладилась, семья переехала на родину Магрет — в Хаген. Зепп работал на электростанции. Росли три дочки.

До 1993 года Йозеф Моритц не произнес больше ни слова по-русски.

Но когда их Хаген стал городом — побратимом российского Смоленска, в жизнь герра Моритца опять ворвалась Россия.

Гостиница “Россия”

С собой в Смоленск в свой первый визит он взял разговорник, так как не был уверен, что сможет хотя бы прочитать названия улиц. Он ехал к знакомым по работе общества содружества городов.

Почему он занялся этим? Просто есть такая старая, незаживающая рана — называется ностальгия.

Именно она заставляла тогда, в 90-х, еще бодреньких немецких пенсионеров на досуге сначала говорить о: а) всеобщей дороговизне жизни; б) пенсиях, страховках, объединении Германии, зарубежных туристических поездках.

И лишь на третье — на самое главное, когда хмель ударял в голову, — о России…

“Я поселился в гостинице “Россия”. Вышел на улицу, осмотрелся и вернулся обратно, засунул разговорник куда подальше — все было совсем по-другому”.

Поездка в 1993-м стала началом той колоссальной деятельности, у истоков которой стоял Зепп Моритц. “Наше общество городов-побратимов организовало благотворительные трансферы из Хагена к вам”, — очень официально поясняет он.

Проще говоря, огромные грузовики с вещами, продуктами, техникой, которую собрали такие же, как Зепп, простые люди, потянулись в постперестроечный Смоленск.

“Когда мы привезли первый груз с гуманитарной помощью, надо было срочно заниматься растаможкой, — рассказывает Зепп. — Это заняло много времени, какие-то параметры не соответствовали, бумаги были составлены не слишком верно — мы же делали это первый раз! Но ваши господа офицеры ничего и слышать не хотели, наш грузовик должен был быть конфискован и отправлен в Москву. С большим трудом удалось избежать этого. Когда все формальности были наконец улажены, мы выяснили, что большинство привезенных продуктов испортилось, их пришлось выбросить”.

Листая альбом, Зепп рассказывает о русских стариках, разгребающих мусорные кучи на помойках. О раздолбанных не танками мирных смоленских дорогах. О детях Чернобыля, которых они с женой принимали у себя дома.

Нация победителей. О, майн гот!

“Меня часто спрашивают: зачем я это делаю? Ведь в Смоленске наверняка есть миллионеры, которые в принципе тоже могли бы позаботиться об этих несчастных... Я не знаю, кто и что кому должен, я могу отвечать только за себя!”

675 мешков, 122 чемодана, 251 пакет и 107 сумок с одеждой было отправлено за эти годы в Смоленск. 16 инвалидных кресел, 5 компьютеров, перечислять можно долго — список бесконечен и тоже подколот к документам: за каждый доставленный пакет герр Зепп отчитывается с поистине немецкой пунктуальностью!

Более 200 человек из Смоленска жили гостями в его семье, в его доме, кто-то несколько недель, кто-то — пару дней. “Каждый раз нам привозят подарки, и каждый раз мы просим не делать этого”.

Все стены здесь увешаны фотографиями и картинами с видами Смоленщины. Некоторые из сувениров особенно дороги — это портрет Зеппа, написанный русским художником на фоне Успенского собора в Смоленске. Тут же в гостиной — наш герб с двуглавым орлом.

В отдельной папке собраны благодарственные письма, губернаторы Смоленской области и мэры города на протяжении всех этих лет сменяли друг друга, но от каждого из них есть письмо для господина Моритца. Одно из посланий особенно ценно, в нем 80 автографов его русских друзей, ровно столько же алых роз ему прислали из Смоленска на предыдущий юбилей.

Не считая того, самого первого раза — в 44-м, Йозеф Моритц побывал в России еще тридцать раз.

“Я тоже была в России”, — добавляет его жена. Но сейчас Магрет больше не может далеко ездить, она и ходит с ролятором, ходунками для инвалидов, все же ей далеко за семьдесят, а в российской глубинке даже с этим приспособлением передвигаться будет сложно, — сама же по ступенькам Магрет, увы, не поднимется.

А отправляться в дальнюю дорогу одному Зеппу невозможно, хоть он еще и довольно крепок: “Я не хочу надолго оставлять жену!”

Два памятника Ивана Одарченко

В Советском Союзе имя этого человека знал каждый. Именно с Ивана Одарченко скульптор Вучетич лепил монумент Воина-освободителя в Трептов-парке. Того самого, со спасенной девочкой на руках.

В прошлом году 84-летнему Ивану Степановичу довелось еще раз поработать натурщиком. Его бронзовый ветеран будет вечно держать на коленях маленькую правнучку на каменной скамейке в тамбовском парке Победы.

“Бронзой, словно пламенем, облитый,/ С девочкой спасенной на руках,/ Встал солдат на постамент гранитный,/ Чтоб о славе помнили в веках”, — стихи эти в обычной тамбовской школе, где довелось учиться и мне, читали 9 мая наизусть.

Мы, конечно, знали, что Иван Одарченко — кавалер ордена Отечественной войны первой степени, Трудового Красного Знамени, медали “За отвагу” — наш земляк.

Любой мой сверстник конца 80-х, закрыв глаза, мог легко отчеканить эту прославленную биографию. “Освобождал Венгрию, Австрию, Чехию, войну закончил под Прагой. После победы продолжил службу в оккупационных войсках в Берлине. В августе 1947-го, в День физкультурника, на стадионе в районе Вайсензее проходили соревнования советских солдат. После кросса к красивому, широкоплечему Одарченко подошел скульптор Евгений Вучетич и сказал, что хочет лепить с него главный памятник войны”.

Спасенную немецкую девочку изобразила дочь коменданта Берлина Света Котикова.

С созданной Вучетичем гипсовой модели в СССР отлили двенадцатиметровый бронзовый монумент, частями переправили его в Берлин, и 8 мая 1949-го состоялось торжественное открытие мемориала.

Обычный мальчишеский ЖЖ, год 2011-й, wolfik1712.livejournal.com.

День был пасмурный. Даже как-то непривычно. Я с друзьями собрался в парк Победы. Фоткались рядом с фонтаном, пушками и другой техникой. Но речь сейчас не об этом…

А о том, кого мы увидели. Мы увидели фронтовика Ивана Степановича Одарченко, конечно, не всем это имя о чем-то говорит.

Я единственный, кто узнал его. В общем, у нас получилось с ним сфотографироваться и с его памятником.

Наши фотографии с Героем Советского Союза Иваном Одарченко. Кстати, очень хороший человек. Я благодарен всем солдатам, которые воевали за нашу свободу!

Простим тинейджеру, что он перепутал награды Одарченко — Героем Советского Союза тот не был, закончил войну слишком молодым. А вот что думает по поводу нынешней жизни сам Иван Степанович?

И я позвонила ему домой.

Иван Одарченко.

“Девочку ждем к сентябрю!”

— Папа только что вышел из госпиталя, планово там находился, увы, зрение подводит, здоровье крепче не становится, да и возраст дает о себе знать, вот и сейчас он лежит, — рассказывает Елена Ивановна, дочь ветерана. — А раньше, бывало, ни минуты не сидел на месте, сад посадил, своими руками выложил наш кирпичный дом, пока мама была жива, все трудился. А теперь, конечно, годы не те… Если честно, нет сил даже общаться с журналистами, он как поговорит о молодости, как навспоминается — а вечером с сердцем плохо.

Неожиданная слава обрушилась на Одарченко на 20-летие Победы. Именно тогда стало известно о том, что он являлся прототипом знаменитого Воина-освободителя.

— С тех пор нам покоя не давали. Семь раз ездил в ГДР почетным гостем, с мамой, со мной, последний — уже в составе делегации. Его рассказ о строительстве памятника я наизусть выучила, я же с детства в этом — мне и самой уже 52.

Работал простым мастером на предприятии — сначала на Ревтруде, заводе Революционного труда, затем на заводе подшипников скольжения. Растил сына и дочь. Внучку выдал замуж.

— Не могу пожаловаться, но в отличие от многих ветеранов у нас папа неплохо живет, две комнаты у него в доме, и пенсия приличная, около тридцати тысяч плюс еще и по старости, власти про нас не забывают. Все-таки человек он известный, сколько еще таких в России осталось? Иван Степанович даже член “Единой России”, — гордится дочка.

А в прошлом году выдернули неожиданно в феврале из больницы. Оказалось, на юбилей Победы снова надо стать прототипом — и опять себя самого, теперь уже старика-ветерана. Орденская планка на гражданском пиджаке. И нет той прежней юношеской стати. Устало присел на скамейке, а не стоит с мечом Александра Невского.

Только девочка на руках будто бы совсем не изменилась.

— Очень похоже получилось, мне кажется! — убеждена Елена Ивановна. — До Берлина ведь теперь не доехать, а в этом парке папа любит гулять, он недалеко от нас находится — сядет на скамейку рядом с самим собой и думает о чем-то…

— Осталось ли что-то, о чем мечтает? — женщина на секунду примолкла. — Да, если честно, у него все сбылось. Жаловаться не на что. Он счастливый человек! Ну, наверное, хочется, чтобы до сентября ничего не болело, дочка моя, его внучка, как раз должна родить — ждем девочку!

Назад — на восток

Последние года два стала вдруг замечать странное. Безымянные майские старики, выползавшие из своих зимних квартир аккурат перед Днем Победы, гремевшие орденами и медалями на лестничных клетках и в метро, праздничные, парадные, их больше нет. Просто время пришло.

Редко-редко встретишь кого на улице…

Возраст уберег их от Курской дуги и Сталинградской битвы, мальчишек 44-го и 45-го годов призыва, сегодня они — последние из оставшихся…

Вместо них — “Спасибо деду за победу!”, размашистые надписи на задних стеклах автомобиля и георгиевские ленточки на антеннах.

— Нас так мало, что власть, наверное, может позволить себе к каждому отнестись по-человечески, Путин с Медведевым это регулярно обещают, — говорит 89-летний Юрий Иванович. — Слов красивых говорится перед праздником море. Вот только на деле гордиться особенно нечем. Всю жизнь мы строили коммунизм, были как на линии фронта, недоедали, лишнюю рубашку не могли себе позволить, но искренне верили, что однажды проснемся в светлом будущем, что подвиг наш был не напрасен, так с этой слепой и ничем не оправданной верой заканчиваем свои дни.

Сразу после юбилея Победы в прошлом году свела счеты с жизнью в Омской области 91-летняя Вера Конищева. Участница Великой Отечественной войны, инвалид первой группы, она всю жизнь ютилась в деревенском доме без газа, света и воды, до последнего надеялась на то, что ей — согласно словам президента — выделят благоустроенную квартиру, хоть какую-нибудь! В конце концов не выдержала издевательских обещаний, умерла страшной смертью, выпив уксуса и оставив после себя записку: “Не хочу быть обузой”.

Нельзя сказать, что немецкие старики живут намного лучше наших. У многих свои проблемы. Кому-то помогают дети. У кого-то — маленькие социальные пенсии от государства, особенно на востоке, в экс-ГДР. Но почти у каждого здесь есть свой дом — пока наши строили коммунизм, немцы строили собственное жилье, в котором встретили старость.

Говорят, что им нечем гордиться. Что в этот праздник “со слезами на глазах” они не надевают ордена и медали.

С другой стороны, эти люди ничего и не ждут. Они достойно завершили свой путь.

Многие, как и Йозеф Моритц из Хагена, успели попросить прощения у русских, тогда как наши нередко уходят с обидой в сердце.

А в местных немецких газетах все чаще печатают объявления от ритуальных фирм, готовых недорого организовать похороны немецкого ветерана — вернуть его прах в свободную Польшу и Чехию, на Буг, Вислу и Одер, туда, где прошла юность. Там земля дешевле.

Хаген — Тамбов — Москва