Ира очень милая. Хотя много раз сидела, болела, умирала, хоронила друзей, она все равно осталась удивительно милой. Сейчас ей 43, на наркотиках почти всю жизнь — с 14 лет.
— Начиная со школы, у меня ни разу не было периодов, чтобы я не употребляла больше 3—4 месяцев, — говорит она. — Даже в лагере.
Ира рассказывает мне, как ее, 22-летнюю, держали в ШИЗО в камере без окон, на улице было минус 40 и у двери дышала овчарка. Как она умирала в тюрьме от туберкулеза, как от нее отказалась семья. Вы думаете, этого достаточно, чтобы отказаться от наркотиков? Значит, вы не знаете, что это такое. Наркотики держат человека удавкой, они тянут его за каждую клеточку, за каждый нерв, что бы он ни делал. История Иры похожа на сериал. Только в сериале все хорошо заканчивается, а вот она может исчезнуть в любой момент.
— Ир, ты не боишься последствий? Понятно, что репрессий не будет, но такой шаг…
— Нет, не боюсь. Страшно было на ломках в подъезде, когда зима, и денег ни копейки, и есть охота, и спать, а из дома выгнали… И не знаешь, как выходить на улицу в таком состоянии, чтобы искать денег на дозу. А еще плеврит мучает, и задыхаешься, и убегать тяжело, когда уже украла.
Еще было страшно, когда в лагере умирала от туберкулеза и СПИДа, а “мусора” в лицо насмехались, что я “кошу”, и гнали на зарядку, на которой я падала в обморок, и еще начмед приговаривала: “Движение — это жизнь”. И я реально понимала, что мне никто не поможет, потому что у них прикормленный прокурор по надзору, и жалобы из зоны не уходят, и надеяться не на что. И было очень страшно умирать в лагере, так и не пожив толком... А сейчас мне что могут сделать?
“Кайф прекрасен только первый год, наверно”
Ира росла в хорошей, обеспеченной семье: родители зарабатывали на Камчатке, дедушка занимал высокий пост в командовании Балтийским флотом, бабушка — директор гостиницы. Ира росла одаренной, у нее все получалось: училась на “отлично”, окончила музыкальную школу, входила в юношескую сборную России по легкой атлетике, дважды ездила в “Артек” и “Орленок”.
— Мне прочили блестящее будущее, — вспоминает Ирина, пока мы с ней пешком нарезали километры по осенним улицам старого Калининграда. — Дед готовил мне поступление в МГИМО. Но, когда мне было 14 лет, родилась младшая сестра. А я привыкла, что весь мир крутится вокруг меня, я же такая талантливая, гениальная! Я решила, что сейчас вся любовь будет ей, а обо мне забудут. И надумала “жить своей жизнью” и таким образом отомстить родным. Переходный возраст, что ты хочешь! Еще в школе я дружила с теми, кто был намного старше меня и учился в мореходках и институтах. Все они были очень интересные, начитанные люди. И все употребляли морфин — на тот момент это было показателем принадлежности к “золотой молодежи”. И в 14 лет я тоже стала колоть морфин, а потом и опий.
— А не было подозрения, что ты делаешь что-то нехорошее?
— Ну что я там понимала в 14—15 лет? При этом мои друзья — они были благополучные. Не быдло. …Я начала колоться, когда было море наркотиков, доставать их было несложно. Это не стоило никаких затрат. Возможно, поэтому я тогда так и пристрастилась. Если бы я знала, что все так закончится — ВИЧ, туберкулез, гепатит С, бомжатник, ни образования, ни работы, ни семьи, — конечно, я бы не начала. Но тогда все было просто и хорошо. Это радовало.
— А когда мама узнала?
— Я начала колоться в седьмом классе, она узнала в десятом. И то случайно. Мы варили “солому” — это долгий процесс, с растворителем, и нас просто взяли на квартире, целую толпу. И позвонили маме. А до этого по моему поведению и учебе она ни о чем не догадывалась, хотя к тому времени я уже была на системе…
Ире не было и 16. Оставалось несколько месяцев до выпускных экзаменов и до поступления в институт. И мама Иры положила ее в психиатрическую больницу. Потому что очень хотела, чтобы она вылечилась. Ирина пролежала там два месяца…
— Это было… (пауза) ужасно. Ломки снимали циклодолом, галоперидолом, сульфой, аминазином. С утра инсулиновый шок — тоже страшная вещь. Куб инсулина тебе делают и привязывают к кровати. Тебя начинает трясти, конвульсии, чуть ли не сознание теряешь. Ужасное состояние. Вызывали аппетит таким образом, потому что организм истощен наркотиками, все очень худые поступают, с потерей веса. Это делается за час до завтрака. Потом тебя к завтраку отвязывают, и ты съедаешь буквально все. Невозможный аппетит, слюни — и все это на ломках со рвотным рефлексом.
А сульфа… Это больно… Очень. Тоже привязывали. Убежать? Нет, там решетки и я — ребенок… Боялась, мне надо было выйти оттуда.
— И кем ты вышла?
— Человеком с полностью нарушенной психикой. Я стала истеричкой, у меня начались депрессии, перепады настроения, я стала суицидницей — с тех пор мне ничего не стоит вскрыть себе вены, еще что-то с собой сделать. Просто от плохого настроения. Хотя раньше такого не было.
— Наверняка ты вышла с уверенностью, что больше никогда не будешь употреблять. И сколько раз ты потом лечилась?
— Не меньше десяти. Была “морфиновая лестница”, в Ригу меня возили и в Москву. На зоне принудительно лечили, в Бишкек к Назаралиеву ездила, несколько детоксов — это уж само собой.
— Всегда мама клала?
— Да нет, я и сама хотела. Потому что уже надоедало, не было сил — ни физических, н