Как он выглядит, знают немногие, и в отличие от знаменитого Юрия Левитана не все знают его фамилию. Зато некоторые члены кремлевской администрации шутливо называют его “золотой голос России” и даже “кремлевский соловей”. Слева от президентской трибуны, рядом со стационарной трансляционной видеокамерой стоит столик советника начальника Управления протокола Президента РФ на общественных началах Евгения Хорошевцева. Человека, который объявляет магическим баритоном: “Президент Российской Федерации...” и озвучивает парады на Красной площади. Секретами парадного протокола и байками из властного закулисья президентский диктор поделился с “МК”.
“На Красной площади есть провалы”
— Евгений Александрович, вам довелось вести и демонстрации с Юрием Левитаном, и современные парады на Красной площади. Чувствуете разницу?
— На демонстрациях трудящихся были лозунги ЦК КПСС, их звучало очень много. Там была очень простая конфигурация: песня, допустим, “Утро красит новым светом…”. Прошла песня, пошел марш и на этом марше три оковалка этих лозунгов: Левитан — я — Левитан. Или наоборот. А парады до меня никто не вел. Это придумка Владимира Владимировича Путина, когда он был президентом. Пять лет назад он как-то раз пришел на генеральную репетицию и сказал: “Я вообще не понимаю: пришли люди, дети, которые ничего не знают. Играет оркестр, и кто идет, что идет, куда идут, для чего — непонятно абсолютно. Придумайте что-нибудь”. Я придумал. И стал вести парады. Первый год в штыки все военные воспринимали. Даже Халилов — главный дирижер, уж на что мой друг, на совещании в Кремле сказал: “Это невозможно, никто не будет слышать музыки, все будут слышать только твой голос и будут путаться”. Я и говорю: “Мне это поручено, значит, я это сделаю, хотите вы этого или не хотите. Давайте смотреть — если будет плохо, я откажусь сам”. Когда первая репетиция прозвучала, мне сказали: да, это хорошо. Ну вот с тех пор и пошло…
— То есть создавали все с нуля?
— Это некий новый жанр, я его называю “жанр Красной площади”. Здесь нельзя читать под себя, а все время надо быть в каком-то тонусе и чтобы и зрители понимали, что это такое, и слышали каждое слово, чтобы было оно понятно. Это одна из проблем, потому что динамики на ГУМе и на Кремлевской стене расположены так, что с ГУМа он берет до середины площади и со стены так же. На Красной площади есть провалы, акустические ямы, где вообще ничего не слышно.
Когда в тишине все идет, это звучит. Но как только заиграл оркестр — то, естественно, все начинает глушить. Поэтому надо было выстроить звук с учетом этого. Мы вымеряли каждый сантиметр для того, чтобы вся площадь звучала. Огромную помощь здесь оказала Федеральная служба охраны — там очень хорошие специалисты по звуку. А если серьезно, то звук на Красной площади нужно весь переделывать. Это очень крупная и серьезная работа. Нужно вызывать акустиков с высоким мастерством, которые будут вымерять, куда поставить динамик, чтобы ям этих не было.
Еще проблема в том, что парадные расчеты идут ограниченное количество времени, 37–40 секунд. За эти 37 секунд я должен прочитать текст именно на эту колонну, этот расчет.
— Кто пишет тексты?
— На награды — управление по госнаградам, референтура Администрации Президента. На парады — пресс-группа Минобороны. Я даю болванку на 37 секунд, они пытаются уложить этот текст, потом на репетиции… и я тоже начинаю это все укладывать.
— Читаете вживую?
— Первый парад я читал вживую. Сейчас все записывается в студии. У меня каждая подводка записана на отдельный трек. Потом я присутствую на Красной площади, если вижу, что не успевают, говорю обрезать на такой-то фразе и даю следующий трек.
Конечно, самое трудное — это запись в студии, когда нет зрительного ряда, картинки. Когда ты присутствуешь при этом, видишь, слышишь, что происходит, чувствуешь эмоции, заряжаешься ими — это одно дело. Придать голосу нужные эмоции в студии безумно сложно. Тем более я же один в студии сижу.
Семен Сергеевич Собянин и Леонид Осипович Брежнев
— Вы с президентом и премьером общаетесь?
— Какие проблемы я буду с ними обсуждать? Я и не лезу, и не подхожу. Нужно, заметят и поздороваются. Владимир Владимирович, если меня видит, обязательно поздоровается. А все остальное — от лукавого. Спрашивают: “А ты с ними часто разговариваешь?”. Я говорю: “А зачем?”. “Вот вы знаете, Дмитрий Анатольевич, у меня есть проблема…”? Он может выслушать, конечно. Но зачем я буду этого человека утруждать своими проблемами? Никогда в жизни. Да это и не нужно.
— При этом вы не только Дмитрия Анатольевича “переименовали”, но и Брежнева назвали Леонидом Осиповичем…
— Это все по Павлову идет: “ты привык говорить по-другому”. Я поймал себя на этом “Вла…”, а поскольку делать было нечего, выделил голосом “Дмитрий Анатольевич Медведев”, чтобы уйти от этого “Вла…”. Но, конечно, все заметили, засмеялись. А с Брежневым это была такая нервная ситуация, он уже старенький был…
— Но в обоих случаях вам сильно помогал юмор самих руководителей. А бывало так, что действительно было не до смеха?
— Вот, Лужкова сняли. День милиции в Лужниках. Собянин задерживается, концерт уже начался, и все ждали, когда он приедет. Такая нервозная обстановка. Я знал, что обязательно в чем-нибудь, да ошибусь. Вдруг неожиданно вбегают: “Объявляй”. Я начинаю объявлять, а в голове крутится “Юрий Михайлович”, я не знаю, что говорить, смотрю на текст, и у меня строчка сбегает на “Семенович”. И я объявляю: “Семен Сергеевич Собянин”. Кобзон потом говорит: “Ну ты даешь, Семен Семеныч! Что ж ты так?”. Я ему: “Ты скажи спасибо, что я его еще Юрием Михайловичем не назвал!”. Кобзон рухнул со сцены.
— Собянин не обиделся?
— Нет, ну они все-таки понимают — это был его первый выход…
— А если вдруг ошибка или опечатка в самом тексте?
— Я тексты все от начала до конца заранее читаю. Если какая-то ошибка, я правлю, даже стилистическая. Например, нельзя говорить “Уважаемые дамы и господа! “— это неприлично. Дамы и господа уже уважаемые. Я говорю: “Так не пишите больше”. Или обороты речи — иногда пишут так казенно, по-канцелярски, приходится немножко видоизменять текст, но это уже делаем вместе с референтурой.
— А что приходится править помимо текста?
— Например, есть такая сложность. Президент же выходит из разных мест. Допустим, идет встреча с высшим руководством Министерства обороны. И он входит в Георгиевский зал сбоку. До трибуны идти с его ходом 5 секунд. Он подходит к министру обороны, министр докладывает… А вложить надо текст: “Президент Российской Федерации Верховный главнокомандующий Вооруженными силами РФ Дмитрий Анатольевич Медведев”. Мы договариваемся с теми, кто открывает двери: я им говорю, вы не сразу идите, как только вам махнули головой, и открывайте, а ждите, открывайте на “Верховный главнокомандующий” — это вам знак, что вы открыли двери, и он пошел, и у него есть место для хода. А то стоять будет и ждать — это же плохо. Таких мулечек очень много, кстати говоря.
— Какие вам знаки подают, что президент сейчас выйдет? И кто?
— Это Управление протокола. Шеф протокола дает нам команду, что он уже у двери, поехали. Она кивает этим, те кивают мне… Кстати, протокол — это очень сложная вещь. Например, на награждение он входит в зал под фанфару. Президент становится у первого ряда. Я не должен дать ему сесть, а объявить: “Вносятся знаки лауреатов госпремий” или “городов воинской славы”. Пошел кремлевский караул со знаками. Или там еще знамена вносятся. Потом президент выступил, идет к себе, а мне опять не нужно дать ему сесть для того, чтобы вынесли знамена. Это надо все ловить — не дай бог, он сядет. Потому что после этого звучит гимн, нужно вставать. Чтобы не было: сел — опять встал, сел — встал. Сейчас это все налажено.
Гол в Спасские ворота
— Вы работаете и на церемониях вручения верительных грамот. Какие имена послов самые сложные?
— Исландские. И монгольские. Но бывают и африканских стран очень такие… забористые. Как, например, посол Танзании Джака Мгваби Мвамби. Я думал, я не произнесу…
Еще важно ударение. У меня была удивительная история. У Грефа, когда он возглавлял Министерство экономического развития, был такой заместитель… Представление президента Ирландии, все стоят, Путин — они вдвоем с ирландским президентом. И люди, которые идут на прием, проходят и здороваются с ними. Я их объявляю: “Греф, такой-то…”. Мне дают визитную карточку одного из гостей. В списке я все ударения проставил заранее, а эту только принесли, и фамилия такая, что я не понимаю, где делать ударение. Я начинаю: “Заместитель министра экономического развития Роальд Фердинандович Пис…Пис…Пис…”. Говорю: “Где ударение-то ставить?”. Гость отвечает: “На второй слог”. Я заканчиваю: “Пископпель”. А ведь можно произнести и “ПИскоппель” и “ПископпЕль”. Потом мы смеялись, меня спрашивали: “Ну как, все удалось?”. — “Что удалось? “— “Ну как же, три раза “пис-пис”…”.
— Как сохраняете голос?
— Каждое утро пью холодную воду с температурой +3 градуса — это просто ледяная вода. Но я к этому шел очень долго: сначала надо пить воду комнатной температуры — обязательно утром, прочищать, что называется, голос, носоглотку. Полощу горло этой холодной водой. Во-первых, это закалка от ангины, от всех болезней. При ангине что говорят — надо есть мороженое и пить горячее как можно меньше. Потом надо не забывать заниматься вокалом, распеваться, чтобы связки тоже немножко потянуть, сделать их более упругими.
— Бывают еще у дикторов свои жанры, помимо жанра Красной площади?
— Конечно! Например, лирическая зарисовка — это тот текст, который читается о лауреате госпремии, пока он проходит на награждение: “Иван Иваныч… такой-то, родился… и вообще хороший человек”. Читать надо легко, свободно, представляя его.
На спортивных соревнованиях… это тоже спортивный жанр. У нас есть диктор в “Лужниках”, Валентин Валентинов. Когда умер Левитан, я пробовал Валю на Красную площадь — и у него не получилось. Забраковали. Потому что этот его жанр, который он делает, он сюда не идет. У него это: “Гол в Спасские ворота…”.
“Никогда не отказываюсь от эпизодической роли”
— Вы были актером…
— Считайте, с девяти лет актерский стаж. В девять лет я пришел в клуб имени Зуева на Лесной улице, там детский театральный коллектив у нас вел Владимир Владимирович Книппер, племянник Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой. И я играл в детских спектаклях, были и главные роли. “Барабанщица” Салынского, “Сережа” Любимовой, “Стряпуха”… Это именно Книппер отправил меня к Наталье Ильиничне Сац. Она готовила нас для первого детского музыкального театра, я, можно сказать, стоял у истоков этого театра. Первая опера, где я участвовал, — “Морозко” Красина — была представлена на детской елке в Театре эстрады. На нее была приглашена Екатерина Фурцева, чтобы она смогла посмотреть и решить окончательно, быть детскому театру или нет. Она посмотрела этот спектакль и сказала: “Театру быть!”. И стали строить этот театр. Но я убежал в армию.
— Почему?
— Время такое было, 63-й год. Мне было уже 19 лет, отец у меня погиб в Великую Отечественную войну. Я просто считал своим долгом, что мне надо идти. Жизнь надо знать изнутри, пройти все ступени. Я был электриком, был осветителем в Театре оперетты, где сейчас Театр сатиры. Я очень любил оперетту, знал все арии наизусть. Потом работал в Театре Пушкина звукорежиссером. Где познакомился с Фаиной Георгиевной (Раневской. — В. П. ), когда она блистательно играла спектакль “Деревья умирают стоя”. Из этого складывается твое понимание вообще того, что такое искусство. А потом пошел на Всесоюзное радио, работал в литературной редакции. Делал спектакли с Баталовым, Любшиным, Саввой Кулишом. Вот где я получил школу-то настоящую!
— Еще и в фильмах успели посниматься…
— Самая первая съемка была “Пионерия № 10” за 1957 год. Там были разные маленькие сюжетики, я играл вожатого класса, некоего Рыбкина, демагога. Первый съемочный день все-таки. Самое страшное — заставить себя не смотреть в камеру. А она притягивает со страшной силой! Посмотреть в этот объектив — что ж там делается, кто там за ним? Точно снимают? По киностудиям бегал с Бурляевым Колькой — на “Мосфильм”, студию Горького. Он пошел в группу “Иваново детство”, а я пошел в группу “Друг мой Колька”. Меня не взяли, его взяли. А я снимался в кинокартине “Мишка, Серега и я”, в главной роли у нас был Василий Макарович Шукшин.
— Не жалеете, что стали все же диктором, а не актером?
— Актерского осталось очень много. Иногда приглашают сняться в какой-то эпизодической роли. Я никогда не отказываю. Сыграл директора в “Неотложке-2”, эпизодическая роль.
— Кстати, вас приглашают сняться в фильмах “как голос” или как актера?
— И так, и так бывало. В фильме Петра Тодоровского “Какая чудная игра” по сюжету мальчик голосом Левитана читает о снижении цен, это моя работа. У Евгения Евтушенко в фильме “Детский сад” сводки читаю, в “Похоронах Сталина” все медицинские справки о состоянии здоровья Иосифа Виссарионовича от начала до конца читаю.
С голосом в фильме был забавный случай. “Одесса-фильм” сняла кино о Великой Отечественной войне, попросила меня начитать сводки с полей сражений голосом Левитана. Я начитал это все в Москве, а они привезли записи в Одессу и решили на месте проверить, как все звучит. Врубили все динамики на полную и включили прямо на город. Вся Одесса встала на уши, в городе началась паника! Позже, в передаче “Старая квартира” — ее Гриша Гурвич вел, а я играл роль архивариуса — к нам пришел режиссер этого фильма, который рассказал эту историю. Ну его спрашивают: “Вы знаете, чей голос был в динамиках? Это наш архивариус, Евгений Хорошевцев, вот он сидит”. Ну я тогда зачитал, как сводку: “Сегодня в городе Одесса отключается горячая и холодная вода и свет в связи со съемками “Старой квартиры”, дабы съемки прошли хорошо”. Вообще, конечно, эта передача научила меня очень важному в нынешней работе — общению с залом, с живыми людьми.
— А “по должности” роли предлагали?
— Было что-то такое. Сева Шиловский снимал фильм “Полиция Хоккайдо”. Он мне звонит: “Женька, я тебе хорошую роль придумал, будешь у меня сниматься. Помощник президента, генерал. Но учти, сцена будет в пьяном виде с девочками в бане”. Но ничего, сыграл. Он это красиво так снял, всю похабень убрал. Осталось так: я в халате, хорошо выпимши… Он у меня потом спрашивает: “А как ты так глаза делаешь, что ты пьяный абсолютно”? Но глаза — это тоже орган души, с ними можно сделать что угодно.
“Заслуженный” за Горбачева
— Какие бонусы, льготы дает служба в Кремле?
— Какие льготы, о чем вы говорите!
— Тем не менее вам недавно вручили орден Почета. Это ваш первый орден?
— Орден первый, медалей много. Я пенсионер, ветеран труда, народный артист России. И заслуженный деятель искусств РСФСР. Причем это звание памятное — я его заработал главным режиссером на радиостанции “Волга” в Группе советских войск в Германии. Это первый в истории случай, когда служащему Советской Армии, не отработавшему пяти лет, дали “заслуженного”. Я тогда взял интервью в прямом эфире у Михаила Горбачева в Трептов-парке — он там возлагал цветы к мемориалу. Это произвело, конечно, фурор в те времена. Просто никто не знал, как я это мог сделать. А меня его личная охрана знала. Я им говорю: “Мне к Михал Сергеичу нужно”. Они меня пустили. Тут еще чуть-чуть надо иметь авантюрную жилочку, потому что так просто этого не сделаешь, никто тебя не пустит, еще ж охрана с немецкой стороны. Подхожу к мемориалу, Михаил Сергеевич мне говорит: “Жень, а ты что тут делаешь?”. Я ему: “Служу на переднем крае защиты нашей родины. Скажите несколько слов для радиослушателей радиостанции “Волга”. Что бы вы, как генеральный секретарь, пожелали тем, кто служит на переднем крае?”. Он говорит: “Хороший вопрос, давай!”. Я своим: “Включай! “— и пошел прямой эфир. И меня тут же члены военного совета вызвали: “Ну ты нахал! Пройти через всю охрану!”. Недавно с Михаилом Сергеевичем общались, он спрашивает: “Я тебе дал звание народного артиста СССР?”. Говорю: “Не успели. Вы последнее (звание — В. П. ) дали Алле Борисовне”. — “И тут не угадал! “— сказал он.
— Вас еще неофициально “наградили” в Кремле званием “золотой голос России”…
— Мне проще, когда меня называют “дядя Женя”, причем все — и полковники, и генералы. Я иногда говорю: “Сколько же у меня племянников!”. Это гораздо лучше, чем “золотой голос”. Теплее.
