«Ребята у нас серьезные. Их суммарный срок лишения свободы под тысячу лет», — говорит Владимир Витальевич Семенов, заведующий отделением «Востряково» Центра социальной адаптации для лиц без определенного места жительства имени Е.П.Глинки. И это не преувеличение.
Цифра производит на меня впечатление. Мысленно делю 1000 лет на 50 (количество постояльцев), и получается, что каждый из них провел за решеткой в общей сложности 20 лет. Но это, что называется, «средняя температура по больнице». Самый большой тюремный стаж у шестидесятилетнего Владимира Викторовича Васильева — 40 лет за забором в три человеческих роста.
Сюда поступают не с улицы, а из приемного отделения центра, который постоянно взаимодействует с управлением ФСИН по Москве.
— Мы посещаем столичные следственные изоляторы, проводим занятия в школе в рамках подготовки к освобождению. Рассказываем о себе, о том, что готовы помочь в жизнеустройстве, восстановлении документов, в различных юридических вопросах, — рассказывает Семенов. — Здесь не строже, чем в других местах. Стараемся дать понять людям, что у нас не зона и не тюрьма. Конечно, есть распорядок дня и внутренние правила, которые надо соблюдать.
Постояльцы могут написать заявление и уйти в отпуск на 5 дней. Если отсутствие затягивается, социальное обслуживание приостанавливают. Без справки о санитарной дезинфекционной обработке, посещении кожно-венерического диспансера и флюорографии назад не примут.
Здесь никого насильно не держат, в случае нарушения людей выписывают на все четыре стороны. Придешь нетрезвый — до свидания, закуришь в неположенном месте — на выход. Единственная роскошь — чифирь, без которого вчерашние зэки жить не могут.
— Конфликты, конечно, бывают, — подтверждает Владимир Витальевич. — Был случай, человек выпил, мы его отчисляем, а он ни в какую не желает уходить. «Валерий Дмитриевич! — предупреждаю его. — Нам придется вызвать полицию». — «Да вызывайте! Напугали!» Приезжает полиция, он тут же успокаивается: «Ребята, все нормально!»
Распорядок простой. Подъем в 7 утра, отбой в 23.00. В выходные подопечные спят на час больше. Всем положено горячее питание один раз в день. Сегодня, к примеру, на обед давали суп из овощей, бефстроганов, отварные макароны, чай с сахаром и хлеб. Некоторым по состоянию здоровья выдают сухой паек на ужин.
Вчерашних уголовников поддерживают общественные организации. «Русь сидящая» недавно подарила холодильник и музыкальный центр. Очень помогает храм преподобного Андрея Рублева. А на День Победы в отделение приезжала с концертом слепая певица Юлия Дьякова со своим лабрадором Дианой.
Идем по отделению. Полы надраены, ни пылинки, ни соринки. В открытые окна врывается свежий воздух летнего города. И никаких специфических запахов, свойственных казенным помещениям, где живет много мужчин.
Комнаты скромные — ничего лишнего. Кровати в два яруса, тумбочки. Из личных вещей почти ничего. Где-то скромная иконка, где-то — георгиевская ленточка. Все остальное — в кладовке.
Заглядываем в компьютерный класс. Здесь сегодня ни души.
— Нет пока выделенной линии, — объясняет заведующий. — Да и желающих обучиться компьютерной грамоте, если честно, не очень много. У всех смартфоны, планшеты. С экскурсиями тоже тяжеловато. Если в других отделениях центра всегда наберется 5–7 желающих, то наших не вытащишь. Особенно если приходится платить за проезд. Мы, конечно, выдаем «проездные билеты» — письма с просьбой оказать содействие, но не везде идут навстречу. Могут и не пустить в метро.
Одно из любимых развлечений — это комната отдыха с телевизором. Похоже, здесь собрались почти все, кто сейчас ничем не занят. Смотрю на лица и думаю: тюремная печать неизгладима. Все вежливо здороваются, но ловлю себя на том, что с некоторыми точно не отважилась бы зайти в лифт. Хотя внешний вид очень обманчив.
…Волосы чисто вымыты и тщательно расчесаны, профессорские очки, белоснежная футболка под светло-голубой рубашкой — патриарх тюремной жизни совсем не похож на бывшего зэка с устрашающим «послужным» списком. И только руки в специфических наколках и практически полное отсутствие зубов диссонируют с благообразным обликом. Это Владимир Васильев, отмотавший 40 лет по тюрьмам и зонам.
— Климатические условия у меня были как в холодильнике. Продукты не портятся, и организм не так стареет в экстремальных условиях, — он отвечает на мой комплимент. — В последний раз я восемь лет сидел в колонии на полуострове Ямал. Слышали, наверное, про поселок Харп, где отбывают пожизненное наказание. Я там был в колонии №3 на особом режиме. Последний срок сидел в основном в камере. Нет-нет выпустят на несколько месяцев в зону — и обратно. Сейчас полтора года уже на воле. Что мне скрывать? У всех здесь разные ситуации. Кто-то через тюрьму потерял жилплощадь, кто-то продал, кто-то пропил, у кого-то отобрали.
Он из тех, кто лишился жилья «через тюрьму». Вплоть до середины 90-х годов в стране действовал закон, согласно которому каждый осужденный больше чем на шесть месяцев автоматически выписывался с места жительства. Потом закон отменили, но среди бомжей еще немало людей, кто вместе со свободой потерял квартиру.
***
В первый раз Владимир Викторович сел еще при советской власти, в далеком 1971 году. И понеслось. Девять «ходок». На воле проводил полтора-два месяца от силы. Каждый раз возвращался в Москву. Родители давно умерли, но отсутствие своего угла Владимира не смущало. Всегда находились друзья с зоны, которые принимали бывшего сокамерника с распростертыми объятиями.
— Раньше все было проще, да и жизнь была совсем другая. Теперь не так. Мои ровесники или на кладбище, или дедами стали, у них свои заботы. День проведешь в гостях, а вечером надо уходить, — сетует Васильев. — Здесь, конечно, лучше, чем в тюрьме. Посвободней. Нет особых ограничений. Я ни на что не жалуюсь.
Он уже полтора года живет в отделении «Востряково». Ни семьи, ни детей не нажил. Были, конечно, так называемые заочницы — женщины по переписке, но это все временное, а значит, не то.
— Любовь? — усмехается он. — Бред какой-то придумали. Никого я не любил. Любить можно картошку, огурцы, щи с пельменями, футбол или песни. А женщину я готов уважать за определенные качества, относиться к ней как к человеку.
Намного больше его волнует невозможность устроиться на работу человеку с тюремным прошлым. Да и возраст часто становится помехой.
— Мног