Две доски в большую жизнь

— Сливу. Персик. Яблоко.  

И шантажировала нас:  

— Ну, дорога! Ни перекрестков, ни светофоров. Перестану жевать — усну.  

Мы полагали, что четыре часа просвистят незаметно, как косточки слив, исчезающие в небытии дороги. Но на обочине нарисовался знак, что грядет зона отдыха, и “рулила”, у которой, по нашим прикидкам, должно было поползти из ушей фруктовое пюре, завопила на весь Массачусетс:  

— Девчонки! Вдарим по гамбургерам!  

Мы и пикнуть не успели, как обнаружили себя на бигмачной парковке. Собрав вещички из салона, мы отправились в царство чизбургеров, где и провели веселеньких полчаса.  

Сандеи еще не обсохли на наших губах, как мы вернулись в свой славный фаэтон и… Не помню, кому пришло это в голову:  

— Девчонки, а где документы на машину?  

Что они были, помнили все. Но вытряхивание сумочек, обыск бардачка и путешествие на четвереньках вокруг авто ничего не дали. Вдруг нас озарило:  

— Мы брали их с собой.

 
— Я видела их на твоем подносе!  

— А я на твоем!  

Мы кинулись назад, в “чрево” стоянки. Но за нашим столиком жевала уже не первая смена местных толстячков.  

И мы отыскали уборщика в фирменной одежде с метелкой в руке.  

И повернули его к себе.  

И обалдели.  

Нам мягко улыбался большеголовый вечный ребенок с абсолютно очевидным синдромом Дауна.  

Дальнейшее так же глупо описывать словами, как спектакль театра мимики и жеста, в котором заняты временно отпущенные на свободу клиенты соседней психбольницы. Единственное из внятно озвученных нами слов напоминало блеянье английской бешеной коровы:  

— Докьюме -е -ентс…  

Ничего. Кроме милой твердокаменной улыбки.  

Наши муки прекратил знаток синонимов, выступивший как удачливый игрок передачи “Пойми меня”. Он сказал ровно одно слово:  

— Papier.  

И мальчик как по команде бросился к одному ему известному баку, из которого уже хотели отгружать переполненный мешок.  

Через минуту мы прижимали к сердцу перепачканные кетчупом бумажные ключи к счастью, без которых жизнь на дороге в стране бюрократов практически невозможна.


Мне бы хотелось заглянуть в его сны. Ведь когда его глаза открыты, в них вся глубина ночного звездного неба, бездонность Вселенной. Недаром в пространстве интернета они прожигают насквозь его собеседниц. Через сотни километров.  

Через некую коммуникативную трубу, соединяющую его с миром, в крохотную уютную комнату приходят странные персонажи, и стены раздвигаются, как декорации на сцене. И намертво заматываются клубки интриг. И превращаются в смерчи легкие сердечные бури.  

И пока одиночество гранитным камнем подпирает дверь его обиталища, Джон бежит. Бежит далеко-далеко по спасительной нити неведомой Ариадны в конец тоннеля.  

Где свет… Где спасение… Где другая, непрожитая, жизнь.


Одесская ривьера. Они купаются в море солнца и в потоке завистливых улыбок. Молодая мать с обаятельным малышом — любимые модели удачливого фотографа здешнего пляжа. Еще бы! Они — одна семья.  

Обезьянка, ослик… Живые, настоящие!  

Мальчик — мало того что красив — умен и смекалист. Отец стремится дать ему лучшее образование. И настоящее мужское воспитание, хотя — в буквальном смысле — носит его на руках. Почему-то все чаще и чаще…  

Круизный лайнер. Черное море. Роскошные чайки… Бар. Парень восседает на высоком табурете.
— Вот ему — все, что он захочет и когда захочет, — наказывает отец бармену.  

Соленый воздух путешествия кружит голову.  

Почти никто не видит, что к стойке бара тихонько прислонились костыли.  

Сад. Необозримый прекрасный сад. Длинные дорожки. Дом-замок. Собаки в вольерах. Цветы, трава, вольный одесский воздух…  

Наш юный John Bird весело катится в коляске по этим просторам и радостно кричит:  

— Мама! Смотри! Теперь я могу поехать куда хочу!  

Я до сих пор не знаю, как и почему прекрасный принц в нашей сказке оказался в коляске.
Инвалидной коляске.  

В ней я и увидела его много лет спустя в нашем поселке. В окружении ровесников, оценивших его ум и обаяние.  

Все-таки не каждый день на вашем пути встречается настоящий John Bird.


— Он тогда так обрадовался этой коляске. А я сразу подумала: “Бедный мой сыночек, ты ведь никогда с нее больше не встанешь”.  

Они прошли всё: от старухи с бородавками и вороном на плече в лесной глуши до японских докторов, которые только руками развели: чувствительность конечностей не потеряна. А ручки и ножки усыхают на глазах.  

— Керосином его поила, мучила. Сколько он мук претерпел, пока мы его лечили…  

Теперь она научилась сражаться с приступами возникающей надежды и спокойно выслушивать умных советчиков. Хватит с них! По максимуму друзей, событий, праздников. По минимуму — хлюпаний и причитаний.  

Хлопнула дверь. Это сестренки.  

— Я ведь тогда возненавидела всех здоровых детей. И доктор сказал: “Так нельзя. Вам надо родить”.  

Бог, которого она так долго и бесполезно молила о Женькином здоровье, положил ей на чашу весов — для равновесия — новую ношу. Другого свойства. Она родила сразу двух красавиц двойняшек. Смуглую стремительную худощавую Катю — громкую и энергичную, как мама. И бело-розовую обстоятельную нежную Настю — особую папину радость.  

— Они знают с детства: когда нас не станет, Женя будет с одной из них.  

Девчонки уже не маленькие. Учатся, у обеих повышенные стипендии (стало быть, далеко не последние студентки). Катя — будущий менеджер, экономист. Настя смело входит в анатомичку и мечтает быть врачом. (“Лучше я буду в больнице горшки из-под бабушек выносить, чем на рынке стоять”.)  

В каникулы их тоже дома не удержишь. Второй год подрабатывают в Жуковском на известном авиашоу. В этом году переживали, что погода не задастся: кто же будет в холодрыгу мороженое покупать? А тут — трагедия такого масштаба накатила.  

— Вы в небо там, девчонки, почаще смотрите!  

Все-таки август на дворе.  

Женька родился в августе. И в этом году мы пришли к нему точно в день его рождения. А то вечно — недолет или перелет. Так готовились к 25-летию, думали, явимся первыми со своим горшком цветов ранним утром.  

А утро “после”, как известно, добрым не бывает. Зато мы с Валентиной, мамой, в абсолютной тишине посмотрели фотографии.  

— Они в кафе всей компанией ездили.  

— На этот раз с таксистом инцидентов не было? 

Накануне добрый дядя потребовал, чтобы ребята накинули деньжат за то, что он милостиво позволил положить в багажник Женькину коляску. Если бы он представлял, какая ярость отца его ожидает, вообще бы денег не взял.  

— Слава Богу, все было хорошо. Смотри, какой он красавчик в белом костюме. Встал бы в полный рост — был бы два метра. А вот он и сам проснулся. Иди, сынок, садись с нами.  

Женька идет по полу. Без участия ног, при помощи рук. Сам залезает на стул. Он вообще сам себя обслуживает. Он сам поднимает бокал с вином.  

А вот с кружкой мы в этом году не угадали.  

— Пустую подниму, а с пивом — нет. Пап, это тебе.  

День рождения пришелся на будни, и за столом только две пары взрослых и он. Друзья придут только в воскресенье.  

— Я этого ждала. Они вырастут, появятся свои дела, потом семьи…  

Счастье, конечно, что есть книги, диски с музыкой, компьютер. Не сразу они смогли себе его позволить. Равно, как и интернет.  

Но step by step, как любит повторять глава семьи. Что он вынес за эти годы — только на наших глазах — не то что газеты, книги не хватит.  

Банкротство в Одессе. Жизнь с нуля здесь, в Подмосковье. Сначала таксистом. Полуголодный, холодный дом, где ждет жена с тремя малыми детьми. Удачная встреча. Интересная работа. Деньги. И новая возможность — переехать в Америку, друзья позвали.  

Перелет. Несколько месяцев тяжелой разлуки.  

Полное разочарование.  

— А мы ведь думали: может, Женьку туда перевезем, что-то там улыбнется. Ради этого и Коля так рискнул. А вернулся: не поверишь — он у меня не сентиментальный — землю в аэропорту целовал.  

Здесь — снова все с нуля. И в какой-то момент — все, жахнуло. И не болевший ни дня в своей жизни здоровенный мужик — в больнице с тяжелейшим инфарктом. Операция идет одиннадцать часов.
Семья замерла в молчании.  

Нет, сегодня он снова тот же шумный и энергичный Коля. И новая работа, а не пенсия по инвалидности, которая казалась неотвратимой. И 4—5 часов в дороге на службу и обратно. И в пять утра в лес. За подпиткой.  

Как будто и не было той операции.  

Step by step… Он еще и аквариум с водопадом в доме мечтает построить. И в родной Одессе хоть клочок земли купить. Пусть не на ривьере — хоть на лимане.  

Это он придумал Женьке псевдоним John Bird. Объяснил, что когда-то у него прозвище было — Птичка (Дверь в мир Джона Берда так и называется johnbird@mail.ru). А Евгений Лыхин для писателя какое-то скучное имя.  

А в Женьку и так невозможно не влюбиться. И позади уже не одна трагедия подружек, мамы которых резко обрывали наметившиеся романы. Интернет создал новую ситуацию…  И вот результат.  

— Девочки же видят на экране его лицо. Одна недавно приезжала. Полгода такой переписки… Вошла. Посмотрела. Утром мы ее проводили. А ведь, казалось, продвинутая такая, с американским воспитанием…  

Женьке нынче стукнуло двадцать восемь. И отец говорит:  

— В наше время бы сказали: сегодня ты выходишь из комсомольского возраста…  

Все, что хочет Коля для сына: чтобы тот был и оставался мужиком. В лучшем смысле слова.  

Пока получается.  

И Валя не скрывает свои эмоции. Прямой и жесткий тост:  

— За что благодарна папе, Женя? За то, что ты всегда и везде — с нами. Ведь другие таких детей прячут…


Звонит Лена, моя вконец расстроенная родственница из Голландии:  

— Ну вот, уволили. У меня хоть и голландский паспорт, происхождение-то русское. Вечеринку устроили: возьмем, мол, обратно сразу после кризиса.  

Разойдясь с мужем, она несколько лет искала эту работу, но радость не продлилась и полгода.  

— А что им, аутистов увольнять, что ли?  

— Кого-кого?  

— Аутистов. Они их очень ценят, особенно на нашем предприятии. У них же память совсем другая, решения нестандартные… Знаешь, как их задействуют!  

В недавней ТВ-передаче про внеземные цивилизации меня поразил американский ученый, обладатель кучи премий и научных званий. Все “тарелки” Вселенной отдохнули, когда на экране появился скомканный человечек в навороченной инвалидной коляске, который озвучивал свои гипотезы при помощи каких-то трубочек-приборов, поскольку собственный речевой аппарат у него, похоже, отсутствует как таковой.  

Сейчас в России много говорят и думают о том, как подготовить и задействовать подобные интеллектуальные силы. Но отсутствие всех и всяческих удобств для людей с ограниченными возможностями — на мой взгляд, лишь следствие. Причина же: наша российская ментальность не очень настроена на ласковый прием в обществе этих людей.  

В классе, где учится моя маленькая дочь, есть прелестная девочка — умница, отличница, душа любой компании. И есть мальчик, который, оказываясь с ней в паре, натягивает рукав пиджака почти до ногтей, прежде чем взять ее за руку.  

— Еще заражусь.  

А у нее всего-навсего диабет. И она приходит на уроки с прибором для измерения сахара и шприцами-ручками с инсулином.  

Мы с дочкой каждый год улетаем от сезонной аллергии на юг Испании. Там есть чудный отель, где аниматоры говорят с детьми на четырех языках, где по пляжу могут гулять розовый динозавр и пещерные люди. Они здесь куда меньшая редкость, чем туристы из России.  

И именно здесь в наш первый приезд я увидела красивых ухоженных детишек в инвалидных колясках, которые всегда естественным образом веселились в общих компаниях. Не мы одни снимали на камеру супертанцы мальчика с синдромом Дауна и счастье его матери, наслаждавшейся успехом сына. А однажды в отеле жила целую неделю большая шумная компания таких детей.  

У меня на глазах английская мама подвезла к бассейну инвалидную коляску, наклонила ее, и в воду плюхнулся мальчик, пораженный ДЦП. К моему изумлению, он довольно ловко поплыл, а со всех сторон к нему навстречу кинулся разношерстный интернационал: французы, норвежцы, голландцы… Мама же помахала рукой дежурному спасателю и ушла под пальмы допивать свое пиво. 

Однажды я рассказывала своим знакомым об отеле с замечательной детской программой. Они совсем было завелись на совместную поездку, но я мельком упомянула некоторые особенности нашего пребывания. Глава семьи отреагировал мгновенно:  

— Нет, нет! Почему я на отдыхе, в своем законном отпуске должен на ЭТО смотреть!?  

Да, поистине многогранна и непредсказуема ты, загадочная русская душа. Да и зачем ходить к чужому дяде, если собственный отец в ответ на гордое заявление нашей пятилетней дочки: “Папа, а я умею сочувствовать и сострадать” — печально покачал головой: “Не знаю, легко ли ей будет с этим жить в наше время”.  

Красивая пара в российском ток-шоу “Они просто другие” рассказывает о своей малышке с синдромом Дауна. Они говорят об огромной любви, которую дает им необычная дочка, благодарят бабушку, которая бросила карьеру и работу ради внучки. Но я дословно помню лишь фразу матери о ее реакции, когда новорожденную принесли к ней в палату: “У меня было такое чувство, что я всех ОБМАНУЛА”.


Я ехала в командировку, в семью главного редактора газеты Cape Code Times, издававшейся в родовом гнезде клана Кеннеди на Атлантическом побережье Штатов. (По-нашему местечко называется довольно смешно — Мыс Трески.)  

Когда я села в машину нашего переводчика, с заднего сиденья под мой локоть вдруг просунулся мокрый черный нос.  

— Пожалуйста, — разволновался мой спутник, — угостите Лобо вот этим печеньем. Я специально купил, чтоб вы сразу подружились.  

Черный двортерьер Лобо был нашим спутником во всех поездках. (“Он очень скучает дома”.) Он радостно ковылял на всех своих… трех лапах. (“В аварию попал”.) И более чем полноценно наслаждался жизнью.  

Хозяин дома, где я жила, отпросился у меня на полдня и вскоре привез из Бостона свою дочку.
— Пусть она тоже получит удовольствие от визита русских гостей.  

А дочка могла принимать участие во всех наших полемиках лишь кивками головы и протяжными звуками. Здесь ДЦП был, видимо, в весьма сложной форме. Но ее глаза постоянно излучали такое безграничное счастье! Папа-мама рядом, гости… Куда ни пошли, ни поехали — все вместе. Куча фото на память. Ну вот хоть это — из мемориальной библиотеки Джона Кеннеди.  

Обратно в Бостон мы отвозили девочку вместе с отцом. Оказалось, она живет в доме престарелых и делит комнату с абсолютно здоровой студенткой местного университета. (Та платит за жилье — ввиду таких обстоятельств — только половину.) Я похвалила огромную раскрашенную рыбу-поделку, висевшую на стене (здесь все рисуют, лепят и боготворят эту треску), и девочка, просиявшая в ответ, полчаса пыталась мне сказать: “Я сама ее сделала”…  

Лишь в конце обратного пути я рискнула сказать Биллу Брайски:  

— У вас такой огромный дом, столько комнат! Почему она там?  

Он очень спокойно объяснил:  

— Мы — пожилые родители. Нас скоро не будет. Она должна научиться жить без нас.


Однажды мне показали огромный старый особняк в одном из самых прекрасных уголков Франции — на Лазурном Берегу.  

— Это госпиталь для русских солдат, пострадавших в боях за Отчизну. Был открыт в царское время.
Сейчас время другое. И приоритеты в использовании недвижимости в подобных местах — тоже другие.  

А инвалидов наших войн мы созерцаем, как правило, в пути. Наши электрички и вагоны метро — несмотря на многочисленные разоблачительные вскрики — не перестают быть прибежищем безруких и безногих… Кто часто опускается в подземку, наверняка хоть раз видел полдевочки, разъезжающей на дощечке с колесиками не первый год.  

   Если не здесь, то где?  

“Дом ползающих дураков” — это не я придумала. Так назвали место, где жили до операции бывшие сиамские близнецы Зита и Гита.  

И все наши ассоциации со словом “инвалид” чаще всего склоняются в эту сторону.  

Я призываю на помощь всю свою память: ну всплыви же хоть какой-нибудь позитив. И память отвечает: “Помнишь бухгалтерию издательства “Московская правда” тридцатилетней давности? Молодую женщину с невнятным голосом, кривыми, почти неподвижными пальцами? Она выписывала тебе первые гонорары. Долго? Да. Но зато как красиво и ровно”. 

Часто возле нашего дома я вижу девочку-подростка. Раньше они ходили с мамой, сейчас все чаще и чаще она одна. По вспотевшему лбу всегда видно, чего ей стоит эта танцующая походка на полуцыпочках со спонтанными поворотами в разные стороны. Чего ей стоит вскинуть на плечо упавшую лямку рюкзака! Но она куда-то бежит, куда-то спешит. Она хочет. И живет! Чего бы ей это ни стоило.


Иду в гости, в соседний дачный поселок. Живут наши поселки буквально по Юрию Антонову: “Пройду по Абрикосовой, сверну на Виноградную…” Правда, абрикосы у нас не растут, поэтому топаю по Рябиновой, Озерной и Лесной. А улица полна неожиданностей, даже если она не хайвей, а широкая проселочная тропка, посыпанная щебенкой в особо израненных местах.  

На калитке, ведущей к озеру, плакат-отчаяние: “Люди! Не бросайте мусор!” (Безнадега. Бросают, по-моему, те, кто и читать-то не научился.)  

На дорогой изгороди видела: “Осторожно, злая собака. А хозяин ЕЩЕ ХУЖЕ!” Это, что называется, от всей души.  

Последний, изобретенный моими поселковыми соседями упреждающий знак: “Не ставьте машину! Штраф — лопатой по стеклу!”  

Иду по жизни сквозь строй этих объявлений. На дворе август. Значит, жди катаклизмов. Впрочем, телевизор уже весь зашелся от плохих новостей.  

Много лет мы собираем в августе не только урожай грибов и ягод. Что посеешь…  

Напосылали в породивший нас космос столько жестких излучений злобы, что теперь сигнал звезд однозначен: “Ждите ответа. Ждите ответа…”  

P.S. Женька подъехал к нашим воротам. У него — о счастье — новая коляска с пультом управления. Теперь его не надо подталкивать сзади. Сам с усам: куда хочет — туда едет. И ничего, что наша беседка на высоком фундаменте. Муж положил рядом две широкие доски, по ним вполне может въехать тот, кто не может шагнуть… 

P.P.S. Да, кстати, а того брезгливого мальчика забрали из нашей школы. Отправили учиться куда-то за границу. Не понравились его родителям наши дети. Вот взяли, например, однажды и налили ему в ботинки сок, пока он прыгал на физкультуре. Вот ведь какие…  

Но, может, они не так уж и безнадежны, наши дети. И, может, они смогут иначе увидеть и оценить этот странный мир, в котором соседствуют такие разные люди.

P.S. Спасибо Андронику из подвальчика под “Пятачком” на улице Михалевича, который битый час возился с передачей этого материала в “МК”  и ничего не взял, сказав: “Не надо, это святое”.  

 А вы говорите, нефть дешевеет…