От отчаяния Ольгу спасли две великие силы — искусство и семья.
Поначалу ее жизнь протекала стандартно, как у многих-многих людей. Институт, работа в чертежном бюро, свадьба, двое сыновей-погодков… Вот только в отличие от большинства Ольга этой стандартностью не тяготилась. Наоборот, радовалась ей: да, самая обычная жизнь, но как же она хороша, эта наша обычная жизнь!
Оказавшись в инвалидном кресле, Ольга Ивановна убедилась, как была права… Теперь ее жизнь стала нестандартной. На первый взгляд безысходной. Но она решила приспосабливаться к новой реальности.
Сначала Ольга Ивановна нашила кучу мягких игрушек и раздарила их детям в храме, куда муж возил ее на коляске. Потом научилась делать деревянные игрушки — у соседки по больничной палате. А еще позже увлеклась вышивкой гладью и крестом. Вышивание по готовому образцу не прельщало — хотелось выдумывать, пробовать свое. И она стала собирать сюжеты.
— Вот смотрите, здесь ангел распростер крылья над детьми, — говорит Ольга Ивановна. — Это старинная репродукция. А я хочу вышить другой фон — чтобы дети шли из тьмы к свету…
Увидела как-то у внучки “Атлас бабочек Южной Америки” — это же чудо природы! И вот чудо одно за другим стало рождаться на канве. Легкая филигранная отделка пятнышек и полосок на крылышках создает иллюзию реального образа. Кстати, на одной из последних выставок гости из Северной Америки так и сказали: “Это не может быть вышито, это поймано и наклеено”.
Коллекцию птиц Семикопенко вышила позднее — по ее работам вполне можно изучать орнитологию. А потом увлеклась росписью по стеклу, изделиями из бересты, ракушек, соломки…
— Вы сами всему научились? — спрашиваю.
— Почему же сама? — улыбается она. — Тогда это были бы совсем дилетантские работы. Конечно, я изучаю всю возможную литературу, которую можно достать.
На серванте наполненной светом “однушки”, где они живут с мужем, — вазы, подставки, графины, расписанные опытной рукой мастера. Она рисует на майонезных крышках, на крышках от баночек для гуаши и вообще на всем, на чем обычно художники не рисуют.
— У нее иногда очень смешные работы получаются, — говорит муж Ольги, Павел Пантелеевич. — Особенно козлики из соломки... А вообще я всю жизнь с ней смеюсь.
Они оба смеются часто и много. Куда чаще и больше, чем большинство здоровых людей. Ольга Ивановна невероятно жизнерадостная, и трудно поверить, что каждый шаг и каждое движение требуют от нее настоящего мужества, что ежедневно она превозмогает сильнейшую боль…
Другой ее бедой была неподвижность. С ней помог справиться сын Максим. Он давно женился, растил дочку, названную в честь бабушки Оленькой, снимал с женой квартиру, копил на собственную. Два года назад уже накопил приличную сумму — но потом решил отдать деньги матери. Чтобы она поставила себе тазобедренные протезы…
После операции Ольга Ивановна встала на ноги. По комнате она теперь ходит самостоятельно и на улицу выйти может — правда, на костылях. Хотя порой бывает так плохо, что даже встать с постели не получается. Но она все равно встает, делает ежедневную зарядку — лежачую, сидячую и стоячую. Потом готовит и прибирает, занимается обычными женскими домашними делами.
К боли она привыкла. Она делит ее на три стадии:
боль, которую она может скрыть, и она не мешает жить;
боль, которую она не может скрыть, и она не мешает жить;
и боль, которую она не может скрыть, и она мешает жить.
И когда она мешает жить, эта женщина все равно живет и творит.
— Знаете, если жить только болью, то и останется только боль, — улыбается Ольга.
