Беседа завязалась накануне дня рождения супермена советского кино прямо на площадке фильма “Отставник”. В картине Галкин играет уволившегося в запас полковника, у которого еще полно пороха в пороховницах. Перед интервью на моих глазах 62-летний актер догнал фуру, лихо вскочил в нее и отмолотил похитителей внучки, выглядевших в два раза моложе его. И все это без участия дублеров.
— Борис Сергеевич, вы упорно отказываетесь от дублеров даже в сложных трюках. Почему?
— Обманывать зрителя не хочется. Но отказываюсь от дублеров не всегда. А лишь в том случае, когда могу гарантированно сделать трюк сам. Тут надо рассчитывать силы, алгебра элементарная срабатывает. К примеру, в “Отставнике” снимали сцену драки, а я в юности занимался боксом. Казалось бы, все просто. Бери да бей! Но на площадке со мной боксировал такой специалист, что его ударом ликвидировать человека можно. У меня раньше такого соперника не было, пришлось много тренироваться. Сережа Воробьев, наш постановщик трюков, все мне постепенно объяснял, показывал. В общем, справился без дублеров.
— А на двухметровый забор в сцене погони легко вскочили?
— Вскакивал дублер, а идти по забору пришлось самому. В принципе ничего сложного не было, ну пробежал по бордюру туда и обратно. Трюкачи проверили, чтоб кирпич не осыпался и было за что, страхуясь, держаться рукой. А дальше — надо было просто спрыгнуть.
— “Просто спрыгнуть”! Для ваших лет — шикарная форма!
— В детстве и юности я занимался акробатикой, гимнастикой, немного боксом и в больших количествах — борьбой. Поэтому чувства своего тела в пространстве не терял никогда. Я умею падать так, чтоб не повредить локоть или колено. В “Отставнике” было одно опасное падение — а я лишь палец себе содрал об асфальт, хотя в правой руке был пистолет. Пришлось сгруппироваться так, чтобы выглядело это в кадре естественно.
— О пистолете… Умеете стрелять из боевого оружия?
— Умею. А еще я отлично метаю топоры и ножи. Учился я этому по внутреннему вдохновению. Был такой фильм — “Викинги”, где в одной сцене воины с семидесяти метров бросают топоры в огромные деревянные ворота, а потом по этим топорам, как по лесенке, поднимаются наверх. Я тоже захотел так натренироваться. Есть топор-сучкоруб, надо было бросать его по дуге, рассчитывать траекторию полета. Короче, начинал я с шести метров и, постепенно отходя назад, увеличил дистанцию до сорока. В итоге попадал в срез дерева диаметром 1,5 метра. Даже споры с ребятами на эту тему выигрывал.
— Вы были в действующих частях на Кавказе. Поначалу с концертами выступали, а потом фильм сняли. Как это получилось?
— Меня притянула эта война, и я решил снять фильм “Смерти нет!”. Получил несколько командировок официальным указом за подписью Сергея Ястржембского. У меня были вылеты с разведкой ВДВ, с войсками МВД, с Минюстом, с МЧС. В городе Грозном снимал ликвидацию радиационных отходов с завода, население тогда находилось в страшной опасности. Об этом до сих пор мало кто знает, но на самом деле террористам достаточно было вынести несколько источников, и город был бы заражен полностью. Мы же их все аккуратно вывезли и надежно похоронили. Это была мощная, продуманная и все равно очень опасная операция. Мне, несмотря на функцию хроникера, выдали обязательный боекомплект. Автомат Калашникова, два “рожка”, пистолет Макарова, две обоймы, штык-нож, две ракеты, две гранаты.
— Вы наблюдали за людьми на войне? Как они меняются?
— Достаточно продолжительное время я жил с группой разведчиков из “Вымпела”. Это как у Христа за пазухой — такой покой. Я не чувствовал ни страха, ни тревоги, ни нерва, хотя спали мы по 5 часов, ранним утром бойцы уходили в разведку, кто-то уходил ночью, а утром возвращался. Это была обыденная работа. Засыпаешь — где-то пулемет стрекочет, пули свистят над палаткой. А закурить нельзя, чтоб себя не выдавать. Удивительно, я находил у парней много разных книжек. Помню, снимаю бойца, который едет со мной в БТР. Делаю панораму к амбразуре и вдруг вижу внизу красное пятно. Жуковский, лежит томик. А еще все бойцы — ребята неразговорчивые. Но, несмотря на это, неловких пауз от молчания не наступает. Нет тягостного ощущения от того, что прервался разговор. Или не начался на какую-то тему. Не о чем по большому счету говорить… Потому что о бытовых мелочах на войне — не хочется.
— А правда ли, что вы прямой потомок Кутузова?
— Я являюсь троюродным прапраправнучатым его племянником. И дед мне об этом рассказал. Поэтому я с необычайным трепетом прихожу в храм Казанской Божьей Матери, и сердце мое готово выскочить из груди, когда кланяюсь Михаилу Илларионовичу. Желание пойти туда возникает спонтанно, я не готовлюсь, долго не собираюсь. Но каждый раз у меня там — катарсис. Примерно такой же, как после того, как я приехал на Ганину яму, куда сброшены в шахту тела убитой царской семьи. Там такой проход по постаменту, идешь, смотришь фотографии и вспоминаешь строчки: “Какие прекрасные лица и как это было давно…”. А потом поворачиваешь — и крест. Я подошел к этому кресту, поднял голову, и из меня, как из ведра, полились слезы. Я не помню, сколько стоял там, рыдал и не мог остановиться. Это чувство сродни тому, что возникает у меня на могиле Кутузова в Казанском соборе. Я связь с ним чувствую. Вряд ли она родственная, скорей духовная.
— О духовности: всегда были человеком верующим?
— Крещен-то был давно и вспоминаю, как с дедом ходил во Владимирский храм неподалеку от дома. А огонь веры во мне зажегся примерно в 34 года. Я приехал в деревню Бобровниково, где жила моя бабушка Анна, она была глубоко верующим человеком. К тому времени бабушка уже умерла. Там, напротив реки Хотча, стоит храм Александра Невского. И я вспомнил, что, когда мне было лет 14, я проходил мимо этого разрушенного храма ночью. Иду — вижу какие-то силуэты. Моя бабушка там стояла со своими подругами. “Вы чего делаете?” — спросил. — “Молимся, внучок!”. Я хотел что-то еще сказать, а она прервала меня одной фразой: “Счастливый ты, Борька! Я-то помру, а храм стоять будет”. Она даже не сомневалась в том, что церковь отстроят заново. Спустя много лет, когда я туда приехал, храм действительно стоял во всей красе. А на улице я встретил подружек бабы Анны — Валентину и Настю. Они обняли меня и тут же начали говорить о моей бабушке. Глаза горят, восторг абсолютный… И я почувствовал, как со мной через них разговаривает бабушка. И Бог. И такая теплая волна пробила до глубины души! С тех пор и уверовал. У меня есть духовный отец Ермаген в храме Федора Студита, где (к слову сказать) прихожанином был Александр Васильевич Суворов.
— Расскажите о своей “деревенской жизни”. Правда ли, что вы и дрова колете, и воду из колодца носите?
— На самом деле я живу в Москве, но у нас есть два дома в деревне, где постоянно живет моя дочка Машенька. Она сама печет хлеб и кормит им всех соседей. Спросом ее продукция пользуется! Маша недавно нашла старинный рецепт куличей. Оказывается, по-настоящему они темно-коричневого цвета. Конечно, когда я приезжаю в деревню — все пространство мое. И озеро, в котором я плаваю до абсолютного восторга, и дрова, которые колю, и печка. Когда уезжаешь оттуда, очень грустно. И природа тебя так в спину — торк. Оборачиваешься, а она поднимает руки и шепчет: “Куда ты, дурак…”. Не отпускает. В деревне я с особым удовольствием делаю зарядку и физические упражнения. Как раз перед съемками в “Отставнике” был там, приободрился и слишком большие нагрузки на спину дал. Мой крестный сын, которому уже за 50, возмутился: “Борь, ты когда-нибудь в паспорт смотришь?”. В общем, из-за нагрузки у меня перед съемками разыгрался радикулит. Тогда я мягко стал выходить из усиленного графика тренировок. А вообще по жизни зарядкой занимаюсь ежедневно, и если есть возможность — бегаю. Здесь, в Питере, для пробежек красота. Кронверк, стадион, рядом озеро, я чудесно разминаюсь каждый день. Даже уезжать в Москву не хочется.
— Как это?
— Я люблю Питер пуповиной. Он во мне комплексно, весь помещается, от начала и до конца. Вот сегодня утром на улицу вышел, думаю: как бы отметить пребывание в Питере? Иду на Марсово поле, а там стоит художник, рисующий картину. И на холсте у него — гроздья сирени, а вовсе не осень. Я говорю: “Дорисовывайте, я у вас ее куплю!”. И купил, чтоб увезти частичку Питера с собой. Питер — такой город, он меня поднимает, возвышает и над жизнью, и над бытом, и над всеми проблемами. Это и Васильевский остров, и Марсово поле, и Невский проспект, и Мойка. Я сегодня поклонился Александру Сергеевичу Пушкину…. Питер — это восторг, во всем своем многообразии он меня окрыляет. Я мечтаю, чтобы “Питер старинный” сохранился. Потому что будущее Петербурга — в его прошлом.
— А вернуться сюда? Не мечтаете?
— “Прости меня, моя любовь, мой город призрачно красивый, уже вернуться я не в силах. И песня, чтобы погасила на сердце ноющую боль. Такая редкая тоска в далекой памяти забилась. Моя судьба, наверно, сбилась, и жизнью новою открылась такая громкая Москва…”.
— В “Отставнике” вы спасаете молодого бойца, но его все равно убивают. Как вы думаете, от чего, кроме смерти, можно спасать нашу молодежь?
— От искушений — они равнозначны смерти. Наркотики, разврат, сила, алкоголь в безудержной степени. От безделья и праздности, от легкомыслия.
— И в этом же фильме ваша дочка говорит: “Спасаешь всех, кроме нас…”. Вашей семье есть в чем вас упрекнуть?
— К сожалению, на родных и близких времени всегда не хватает. И сколько бы ты им его ни отдал, получается мало. В Питере я вспоминаю дедушку и бабушку (дед здесь похоронен, бабушка в Риге). И у меня сердце с каждым годом все больше от жалости сжимается, от какой-то скорби. Потому что ты не дал им то, что мог. Еще какого-то внимания, тепла, участия. И понимаешь, что уже, к сожалению, поздно.
