Тихоня с младенцем

Во всяком случае, того, что Наталья Белохвостикова совершила два года назад, от актрисы никто не ожидал.

— Да я была не только тихоней. В школе учительница не слышала, что я говорила. Очень стеснительная, очень застенчивая была. Чуть что, покрывалась пятнами красными, и когда меня приняли во ВГИК, всем это очень нравилось: стоило показать мне палец, как я заливалась краской, и весь курс веселился.


— Как, скажите, с таким стеснением и пятнами по пунцовым щекам можно пойти в актрисы?  

— А все случайно. Сама бы в жизни никогда не решилась пойти в эту профессию. Я вообще мечтала заниматься тихой работой — быть, например, переводчиком, сидеть дома, книжки переводить.  

— Значит, жизнь прошла зря?  

— Нет, не зря. Но… Тишина, лист бумаги — и мне, честное слово, больше ничего не нужно.  

— Простите, Наталья, но мне кажется, что вы кокетничаете насчет характера. Чтобы стать артисткой, надо очень хотеть, а не только зависеть от случая.

— Да, хотела ужасно. Но даже при таком сильном желании знаю точно — не смогла бы даже документы отнести в театральный институт. Ничего бы не было, если бы в коридоре “Мосфильма” меня не окликнул Сергей Герасимов.  

— Все-таки у Герасимова был глаз-алмаз.

— Абсолютно. Но тут еще было стечение обстоятельств. Дело в том, что в это время Сергей Аполлинарьевич писал сценарий о Байкале, где главными должны были быть мать и дочь. И мать, естественно, должна была играть Тамара Макарова. Но, прочитав сценарий, она сказала: “Мать и дочь — это совсем другие отношения. Нужно написать про отца”. И Герасимов на “Мосфильме” увидел меня — этот лоб, большие пушистые ресницы. И мне — 16 лет. Думаю, все в основном поэтому и случилось. 

— Вы снимались у Герасимова, когда вам было 16?

— К началу съемок “У озера” только исполнилось 17. И когда я в камеру в начале говорила: “Я — Лена Бармина. Мне 17 лет”, я говорила чистую правду. А Герасимов не утверждал меня на эту роль полгода, и я прошла все стадии отчаяния — от бессонных ночей со слезами до желания забрать документы и уйти из ВГИКа. Это притом что параллельно со мной он никого на эту роль больше не пробовал, но, видимо, таким образом держал в ежовых рукавицах. Правда, тогда я об этом не знала, и за четыре дня до отлета на Байкал Герасимов сказал, что еду я. Думаю, что так он готовил меня к этой роли. Потом я от Лены Барминой всю жизнь отбивалась.  

— Сергей Герасимов — главный учитель в жизни?

— Актерству? Вначале — да. А когда я встретила Алова с Наумовым, то увидела совсем другой мир кино.  

— Первый фильм, и такие потрясающие партнеры: Спиридонов, Еременко, Шукшин…  

— А вы знаете, что каждый раз я шла на студию с дрожащими коленками? Однажды Герасимов мне сказал, что будут пробы с Василием Макаровичем Шукшиным. Я ночь не спала, умирала, пока полчаса шла по коридору. И когда открыла дверь, увидела, что Василий Макарович стоял у окна и у него, господи, дрожали руки, когда он пытался закурить. Волновался! Это он-то!!! Для меня это стало потрясением.  

А с годами сама поняла: чем больше ты смог и доказал, тем еще больше тебе придется доказывать. Когда мы снимали “У озера”, я не знала ни одного человека в группе, кто был бы к нему равнодушен. Шукшин такой ясный, такой лучистый… Потрясающие глаза, в которых можно утонуть. И играл как дышал. Если бы не он, я точно знаю, не преодолела бы себя.  

После съемок Герасимов мне сказал: “А теперь ты будешь приходить в институт и просто смотреть, как играют”. Потому что я говорила, как Лена Бармина, думала, как она, смотрела тоже. Я не нравилась себе такой, и только через несколько месяцев я уже начала играть в “Красном и черном” по Стендалю.
У меня было 23 платья на 23 появления в кадре. Даже на полминуты — новое платье, новая шляпка.

 Это был Герасимов: только у него все было настоящее — и прически, и платья один в один, никакой небрежности.


— Вы, Наташа, счастливая женщина, потому что в вашей жизни случились удивительные мужчины — Герасимов, Шукшин, Наумов.  

— С Наумовым мы случайно встретились в аэропорту, я видела его фильмы, но никогда не знала, как он выглядит. И в Белград на фестиваль советского кино, куда я отправлялась, должен был лететь не он, а другой человек. Но с “Бегом” полетел он, а мог не полететь.  

— Это любовь с первого взгляда?

— Не знаю. Во всяком случае, когда мы вернулись, через несколько дней он мне позвонил. А потом я прочитала его интервью в газете “Правда”. На вопрос: “Что вам понравилось, самое сильное впечатление?” — он ответил: “Наташа Белохвостикова”.  

— Он сделал вам предложение красиво, как истинный художник?

— О, нет-нет. Он был женат, развелся и совершенно не хотел второй раз наступать на одни и те же “грабли”. Поэтому, когда мы встретились, для него было откровением то, что дальше стало происходить между нами.  

— А дальше он вас снял в фильме “Тилль Уленшпигель”, напомню я вам.  

— “Легенда о Тилле”, роль Нелле. Нашей Наташе исполнилось всего два месяца, и я ее привезла на съемки. Какие там были прекрасные артисты — звездопад! Леонов, Смоктуновский, Евстигнеев…  

— Как работал этот знаменитый режиссерский дуэт Алов—Наумов? Как они делили съемочную площадку?  

— Никак они не делили ее. У Алова с Наумовым на площадке были легкость, радость и никакого насилия. Только Алов из-за того, что у него были после войны проблемы с ногами, больше сидел, а Володя был только у камеры. Свет, цвет он ставил, а не оператор, зато с актерами работали только вместе.  

— Но согласитесь, что есть некая неловкость ситуации — муж снимает в своих картинах только жену, а другие говорят: “Конечно, она его жена, он с ней дома над ролью работает”…  

— Неправда. У Володи были разные картины, и никаких домашних заготовок у нас не было. Единственное, что я знала — это как рождался сценарий, и я могла примерить эти “одежды”, то есть роли, намного раньше, если понимала, что их буду играть я.  

— А Наумов запрещал сниматься вам у других режиссеров?  

— Наоборот, я убегала, отказывалась от ролей в его фильмах. Я только параллельно не снималась — у Володи и еще у других режиссеров, потому что мне казалось, что тогда что-то растеряю. На бегу не надо работать.  

Вот я вспомнила Смоктуновского… Я расскажу вам гениальную историю про его силу духа. Володя снимал “Белый праздник” по сценарию Тонино Гуэрра. Смоктуновский утвержден на главную роль. Но через три недели после начала съемок он тяжело заболел сердцем. Реанимация. Володя с Тонино все обсудили и решили для себя, что если Иннокентий Михайлович не сможет сниматься, то они закроют картину.  

И вот как-то мы сидим дома, часов в 11 вечера звонок. Володя берет трубку, и по его первым словам я понимаю, что происходит что-то невозможное. А он кричит: “Кеша, Кеша…” Оказалось, что Иннокентий Михайлович в реанимации умолил врачей дать ему телефон (мобильных-то тогда не было), позвонил: “Володечка, у тебя в сценарии есть фраза. Но мне кажется, ее надо поменять, так мне удобнее и лучше получится. Ты не против?” Мы с Володей до утра потом сидели. Смоктуновский поправился, доснялся. Но, к сожалению, фильма он не увидел. Потрясающий артист! Какого мужества человек!  

— На какую роль вас не утвердил Владимир Наумов?

— Таких не было. Вот в “Белом празднике” я играла небольшую роль, но очень мне дорогую — жену Иннокентия Михайловича. У меня практически с ним всего одна сцена — прощание. Когда я посмотрела ее, я пулей вылетела из зала. “Это невозможно, — сказала я мужу, — я не хотела бы, чтобы это кто-то увидел. И не хотела бы, чтобы подобное со мной случилось”. Я не испугалась: ведь я в юности сыграла много старых женщин, но это была такая боль, такое отчаяние, такая беззащитность.


— Вы играли в основном королев, особ высокого звания. А кого не сыграла Наталья Белохвостикова? Например, спортсменку?  

— Спортсменку поздно, если тренера только. Я от очень многих ролей отказывалась. Но вот, например, сейчас я играю в фильме “В России идет снег”, и я первый раз запела, первый раз я в роли пожарной, битломанки. Пьяненькая часто, но очень хорошая, добрая, единственная женщина-пожарная в городе. Мы там с моим партнером — Валерием Золотухиным — выпиваем. И в общем-то это трагическая история любви. Такая роль впервые в моей актерской жизни.  

— А вы поете? И какой у вас голос — высокий?  

— Нет, очень низкий. Когда я училась в институте и мы сдавали вокал, вся кафедра лежала от моего пения. Просто бас практически, поэтому я стеснялась и почти никогда не пела. И только вот у Наташи (режиссер картины Наталья Наумова. — М.Р.) я запела. Хотя в “Принцессе цирка” я пела чужим голосом. Я помню, как режиссер Светлана Дружинина сказала мне: “Наташа, если ты не запоешь, я тебя перестану уважать”. Мы же учили и пели все эти арии в кадре, а с экрана звучал голос артистки Большого театра Галины Калининой.  

— Некоторые артисты уверяли меня, что можно и не учить партии, если за тебя все равно кто-то поет. Достаточно произносить счет: один-два-три-четыре, красиво артикулируя при этом. Все остальное — дело техники.

— Что было со мной на “Принцессе цирка”! Мой муж хохотал. И я смеялась, когда меня пригласили в оперетту. Наумов вообще не воспринимает ее как жанр. А я любила оперетту. В семь лет я посмотрела фильм “Мистер Икс” и сходила с ума. И когда Светлана Дружинина произнесла: “Принцесса цирка”, я почувствовала себя собакой Павлова.


— Кино это кино. А жизнь — это жизнь. И недавно вы ее круто поменяли — взяли на воспитание ребенка из детдома. Почему? Вы не испугались ответственности или дурной наследственности?

— Сначала про генетику. Я даже не знаю, кто у меня прапрабабушка, поэтому про это не думала никогда и думать не хочу. Взяли… Да… Вот опять же случай — еще один в моей жизни. Как-то мы с Володей и Наташей выступали в одном из детских домов. Артисты часто ездят по детским домам и приютам. В этом жил 101 маленький человек. И кто хоть раз бывал в детском доме, понимает, что это дом скорби. И после этого жить как-то не очень хочется, ощущение, что по тебе танк прошел.  

Я человек в полном сознании, мне не 25 лет, и я не собиралась совершать никаких поступков. Но после нашего выступления ко мне неожиданно подошел малыш, ему было года три. Он говорит: “Тетенька, купите мне, пожалуйста, крестик”. “А почему, малыш, крестик? Может, я куплю тебе игрушку? Может, ты хочешь чего-нибудь вкусненького? Я привезу”. — “Нет, у других ребят есть крестик, а у меня нет”. Вот и все.  

Мы сели в машину и до Москвы ехали молча. На другой день я пошла в церковь, купила крестик, а через неделю мы опять (я, Володя, Наташа) поехали в детский дом. И вот мы ему все это отдали, но по глазам его было видно, что он все понимает, что мы уйдем в другую жизнь, а он останется. Он ничего не просил, ничего не ждал. В таких линялых колготочках он уходил каждый раз далеко-далеко и никогда не оборачивался. Так мы ездили к нему несколько раз, и все повторялось, как в прежний: он с благодарностью принимал подарки и уходил.  

Со мной стало что-то происходить: я просыпалась утром и думала о нем, и ночью думала: “Где он? Что делает? Куда ушел? В никуда? В свою беду ушел?”. Я не смогла жить с этим.  

— Вы самостоятельно приняли решение усыновить мальчика? А что сказали муж, дочь?  

— Мы — совершенно как единое целое. Что я говорю о себе, касалось их тоже, просто они не признавались. Потом уже мы признались друг другу, и каждый думал, каждый переживал, но не понимал, что и как надо сделать. Но ясно было, что жить без него, как прежде, для нас было нереально.  

— Сколько времени Кирилл живет у вас?

— Ему сейчас шесть лет, а у нас он живет два года.  

— Не считайте мой вопрос некорректным, но скажите честно: вы ни разу в жизни не пожалели об этом?  

— Нет-нет.  

— Не обижайтесь, но я бы вас поняла, и не только я: захотели осчастливить, а не получилось, не смогли…

— Пожалеть невозможно. Ведь проблемы бывают не только с приемными, но и с родными детьми. Ведь эти дети, они совсем не такие, как свои. У них счастье другое. У них благодарность другая.

Однажды я пришла в комнату, смотрю, а он прыгает на диване. “Кирюша, что ты делаешь? Ты же сейчас упадешь”, — сказала я. “Мама, я жизни радуюсь”, — засмеялся он. Ну вот как после этого можно что-то обсуждать или о чем-то жалеть? Он радуется каждой секунде существования. Я думаю, он никогда не забудет тот путь, который прошел, но о котором никогда не рассказывает. Ни-ко-гда. Он абстрагирован от той жизни и полностью вовлечен в новую. Он выучился за несколько месяцев считать, потрясающе читает. Он пишет письменными буквами, говорит по-французски и поет французские песни.  

— Что вы?!

— Да, у него потрясающие руки. Он мне шьет платья из бумаги. Сейчас он на даче, а если в Москве, то он нам на столе оставляет письма. Это такая душа добрая, кусочек добра, солнца и счастья. “Лишь бы подольше, подольше это сохранилось”, — думаю я, потому что ты как будто ничего и не делаешь, а он готов все сделать для тебя.  

Вот смотрю на него — сидит так тихо, молчит. Я спрашиваю: “Кирюш, ты чего затих?”  “Я так вас люблю, я так долго Бога просил, чтобы вы меня нашли”. Это говорит мальчик, которому так мало лет. Против этого ничего нельзя сделать, и только думаешь, чтобы он при тебе многое успел и научился. А он как губка всего хочет, все впитывает.  

Знаете, душа у нас перевернулась. Рядом с тобой маленький космос, который образовался вдруг. Он ни на секунду не дает тебе отдаться негативу, он все чувствует. “Мам, ты устала? Мам, у тебя голова болит?” Он кладет мне руку на запястье: “Закрой глаза, посиди секундочку, сейчас все пройдет”. Ну скажите, откуда это? Его же никто не учил. Полтора года назад мы собирались к Володе на премьеру картины, и за несколько часов до этого у Кирюши поднялась температура. “Кирюша, оставайся дома”, — сказала я. А он мне: “Мама, надо терпеть”. И выдержал всю премьеру, потом заснул у нас в ресторане… такой смешной. А недавно наш Кирюша написал стихи. Я точно не помню, но смысл такой — он бродит по полям и лугам и видит, стоят одуванчики. Дальше у него такая фраза: “Одуванчики, как седые мальчики”.  

— Что делает мама Кирюши и Наташи, чтобы так потрясающе выглядеть?

— Ничего. Безумный режим дня — вот и все. Ничего не делаю — живу и работаю. Сейчас снялась в фильме “В России идет снег” по сценарию Наумова и Кабакова, режиссер — наша Наташа.  

— Ваша семья прекрасно обеспечивает вас работой: сначала муж, теперь вот дочь.  

— А мне с ними хорошо, очень хорошо.