Малина

31 октября 2004 в 00:00, просмотров: 449

О двух черных годах своей жизни. Не вспоминал о них, и все дела. Но начал смотреть сериал “Московская сага”, и словно через полвека вернулось ко мне необъяснимое ощущение тревоги.

Мой отец свою жизнь работал за границей, где весьма удачно, как мне потом говорили, интересовался чужими секретами, и хорошо знал, что на родине “отблагодарить” могут по-разному. Возвратившись домой, он был готов к тому, что его могут посадить. Но арестовать его не успели, он застрелился, спася семью от этапа в далекую Колыму. Тем не менее семья была взята в разработку.


Меня и мать таскали к следователям МГБ. Мать допрашивали даже на Лубянке, меня такой чести не удостоили, и работали со мной люди из Свердловского райотдела МГБ.

Вызывали на допрос, а потом несколько месяцев не трогали, и я был уверен, что все закончилось и летом я смогу поступать в институт.

Но через несколько месяцев меня опять вызывали в райотдел, и все начиналось заново.

Допрашивал меня немолодой подполковник Алексей Степанович, которому, видимо, надоело это бесперспективное дело, он поил меня чаем из термоса и угощал домашним печеньем.

Копали меня по двум направлениям: кто посещал нашу квартиру и о чем говорил отец по телефону.

Надо сказать, что вырос я на Тишинском рынке и именно там закончил среднюю школу жизни, а высшее образование получал на московском “Бродвее”.

С малых лет я точно знал, что операм надо “гнать порожняк” и находиться в “полном отказе”.

Этому меня учил и мой дядька, а он, классный опер, в таких делах разбирался.

— Спаси тебя бог назвать хоть какое-нибудь имя, — говорил он, — ты вполне можешь подвести невиновного человека под срок.

На допросах я отвечал, что при мне приходили только родственники и больше никого я не видел, а с кем и о чем мой отец говорил по телефону, понятия не имею.

Алексей Степанович записывал мои ответы, они, как и вопросы, были в разных интерпретациях, я расписывался, допивал чай, и дежурный провожал меня до выхода и возвращал паспорт.

Но однажды, когда меня снова вызвали, не было ни Алексея Степановича, ни чая. За столом сидел молодой мужик лет тридцати.

Вопросы были те же самые, и я отвечал по-накатанному.

— Больше ничего не помнишь? — спросил следак.

— Нет.

— Ну, иди в соседнюю комнату, вспоминай.

Соседняя комната была небольшой. У окна стоял обшарпанный канцелярский стол, на нем графин с водой с желтоватыми подтеками на стекле.

Было десять тридцать утра, я сел и стал ждать.

Время шло. Постепенно темнело окно. Вошел старшина и зажег лампочку под потолком.

— Если хочешь покурить, — сказал он мне вполне миролюбиво, — иди в туалет.

Я пошел в туалет.

Вернулся в комнату, и опять потянулось время.

Следователь появился только в двадцать два часа и пригласил меня в свой кабинет.

— Вспомнил?

— Мне вспоминать нечего.

— Ну, иди пока. Паспорт тебе дежурный вернет.

Я вышел из райотдела на улицу Горького, как всегда в это время полную веселого народа, фланирующего по московскому “Бродвею”. Из автомата позвонил матери, сказал, что я на воле, и пошел к дому.

Не было в этот вечер настроения вливаться в веселую толпу.

Я свернул в Козицкий переулок и у ворот сквера на Вахрушенке встретил своего кореша Женьку, который вместе со мной тренировался в “Пищевике”.

— Ты откуда?

— От следака.

— Да на тебе лица нет. Пойдем выпьем.

— Я в кабак не хочу.

— А зачем в кабак? Пойдем к хорошим людям. Есть здесь одна хата, по-нашему малина.

Женька был представителем серьезной вахрушенской семьи. Отец его отбывал срок за сейфы, брат только что освободился, да и сам мой кореш тянул срок в свое время по малолеткам.

Мы прошли лабиринтами Вахрушенки, вошли в подъезд и поднялись на третий этаж.

Женька постучал в стену рядом с дверью, словно отбил сигнал морзянки.

Дверь отворилась, на пороге стояла знакомая мне до слез продавщица знаменитых печеных пирожков в Елисеевском магазине.

— Здравствуй, тетя Оля, — сказал Женька, — я с кентом пришел.

— Заходите, а кента я твоего прекрасно знаю. Он у меня каждое утро пирожки покупает.

До этого я видел “малину” в фильме “Путевка в жизнь”. Грязная комната, стол, заставленный бутылками и закуской, пьяные воры.

В квартире тети Оли было уютно и чисто.

— Кореш мой с допроса, — пояснил Женька, — весь день не жравши.

— Идите на кухню, я вам яичницу с колбасой сделаю.

Мы сидели на кухне, ели извозчичью колбасу и пили марочный портвейн “Южнобережный”.

В других комнатах были какие-то люди, играл проигрыватель, на кухню доносился голос Вадима Козина.

— А там кто? — спросил я Женьку.

— Серьезные люди.

Мы продолжали есть колбасу и пить портвейн.

С каждым стаканом на душе становилось легче и спокойнее. На кухню вошел старый блатной авторитет дядя Миша Ключарев, по кличке Мишка Ключ.

Он сел с нами, налил вина и спросил меня:

— Тебя, мне Женька говорил, чекисты прессуют?

— Есть немножко, но я пока в отказе.

— А им до фени, в отказе ты или в сознанке. Они коту пришьют волчьи уши и докажут, что он лесной хищник. А идти на зону по 116-й пополам, парень, дело стремное.

Если хочешь, я тебя с хорошими людьми сведу. Пойдешь с ними на скок, а если, не дай бог, мусора заметут, на зону двинешь как солидный человек с хорошей статьей. Ты парень сильный, не дурак, вполне можешь в авторитеты выйти.

Перспектива была, конечно, заманчивая. Хоть здесь передо мной открывалась широкая дорога к высокому положению в определенном обществе. Но я, несмотря на радужное будущее, ушел от ответа на это столь лестное предложение.

Мы так и не договорили, на кухне появились две центровые красавицы Рита и Нина. Одна — яркая блондинка, а вторая — брюнетка. Я их прекрасно знал. Они все время гуляли в ресторане “Аврора” с цеховиками.

И, как я потом понял, наводили братву на их квартиры.

Брюнетка Нина плотно села в пятьдесят втором году, а Рита в пятьдесят пятом вышла замуж за знаменитого адмирала, стала бывать на приемах в Кремле и превратилась в весьма модную и роскошную номенклатурную жену.

Больше мне не пришлось побывать на “малине” тети Оли. Мой кент Женька спалился и поехал на зону в Карелию, да и моя жизнь резко изменилась.

Потом, через десять лет, мне несколько раз приходилось бывать с опергруппой на самых разных блатхатах. От обставленной антикварной мебелью квартиры в центре до вонючих полуподвалов на Таганке.

И я убедился в одном: те, кому надо, знают все московские “малины”, но не трогают их, потому что именно там можно проводить самые интересные оперативные мероприятия.

Так повелось с тех былинных времен, когда на Руси начал работать уголовный сыск.

* * *

10 сентября 1916 года в Московской сыскной полиции раздался звонок, на улице уже смеркалось. Телефонировали из магазина “Ювелирная торговля Митрофанова”, что на Цветном бульваре в девятнадцатом номере.

Надзиратель сыскной полиции, работавший в участке, в который входил Цветной бульвар, сообщил, что магазин ограблен.

Дело было непростое, поэтому начальник сыскной полиции Маршалк послал туда лучшего криминалиста, своего помощника (по-нынешнему зама), коллежского советника Андреева, полицейского фотографа и дактилоскописта.

Когда Андреев приехал в магазин, то увидел несметное число полицейских чинов, звенящих шпорами и мешавших друг другу.

Он попросил лишних удалиться и начал вести дознание.

В кабинете сидел одуревший от горя и ужаса хозяин ювелирной торговли Герасим Андреевич Митрофанов, дверь в соседнюю комнату, где стояли сейфы, была распахнута, а массивные железные ящики пусты.

Из сбивчивого рассказа перепуганного хозяина Андреев уяснил, что два часа назад в магазин вошли два офицера лейб-гвардии Литовского полка. Один носил погоны поручика и имел адъютантский аксельбант. Второй — капитан.

Офицеры осмотрели витрины, потом попросили приказать позвать хозяина.

Когда Митрофанов вышел в торговый зал, офицеры весьма вежливо представились, сказали, что у них есть к владельцу магазина весьма деликатное дело.

Митрофанов пригласил господ военных в свой кабинет.

О лейб-гвардии Литовском полке недавно писали в газетах. Его солдаты и офицеры проявили подлинное мужество в боях с германцами, а у капитана на рукаве шинели были нашиты две полоски за ранения.

В кабинете офицеры сообщили, что в Москве они по казенной надобности и завтра отбывают на позиции.

Но перед их отъездом офицеры полка собрали вполне приличную сумму и поручили купить в Москве золотой портсигар и сделать на нем из алмазов монограмму с инициалами командира и цифрой “50”.

Митрофанов заверил господ военных, что они обратились по адресу. Портсигар он подберет, а его мастер быстро сработает монограмму, и обойдется это не слишком дорого, ведь чего не сделаешь для храбрых защитников Отечества.

Митрофанов взял ключи, открыл комнату, где находились сейфы, а когда открыл бронированную дверцу, один из храбрых защитников Отечества приставил к его голове револьвер и приказал открыть все сейфы.

Не торопясь, офицеры сгребли содержимое бронированных шкафов в саквояж, Митрофанова привязали к креслу и заткнули рот платком.

Уходя, “гвардейцы” забрали из стола наличность в сумме десяти тысяч рублей, сняли с пальца мычавшего хозяина перстень с бриллиантом и из жилетного кармана извлекли золотые часы с репетиром.

Андреев поручил надзирателю опросить приказчиков, а сам попытался разговорить перепуганного Митрофанова.

Тот, охая и чуть не плача, рассказал, что поручик был в пенсне, у обоих офицеров усы и бороды.

Но главное, вспомнил хозяин, у капитана был ярко выраженный польский акцент.

Это уже было кое-что.

Дело в том, что когда немцы вытесняли русскую армию из Царства Польского, в Москву прибыло огромное количество польских беженцев.

И, конечно, варшавское, лодзинское, гродненское ворье тоже прибыло в бывшую российскую столицу.

Но вместе со своими соотечественниками в Москву переехала канцелярия Варшавского генерал-губернатора во главе с директором, камергером Высочайшего двора действительным статским советником Николаем Николаевичем Граве.

В его подчинении находилась и тамошняя сыскная полиция, командовал которой старинный приятель Андреева Людвиг Антонович Курантовский.

Следующим утром Андреев поехал на Спиридоновскую, где в доме 12 располагались варшавские коллеги.

Курантовский внимательно выслушал Андреева и сказал, что есть у него клиент со сходным почерком. Некто Анджей Цеховский, который, по данным его конторы, объявился в Москве.

Из Варшавы он бежал, так как на нем висело два заочных приговора. Австрия разыскивала его за нападение на почтовую контору на окраине Вены, а Германия — за налет на ювелирный в Гамбурге.

Андреев показал фотографию Цеховского Митрофанову, но тот не опознал своего обидчика.

Тогда Андреев заехал к своему приятелю художнику и попросил сделать портрет с этой фотографии, но только изобразить человека в военной форме с усами и бородой.

Когда портрет привезли к ювелиру, он радостно закричал, что это тот самый негодяй.

Андреев понимал, что Москва для Цеховского — пока город чужой. У него нет устойчивых связей в преступном мире города, а следовательно, укрыться ему трудно.

От Курантовского он узнал, что налетчик любит красивую жизнь, азартные карточные игры и женщин.

Следовательно, Цеховский должен отсиживаться на “малинах”.

Но на Хитровку в трактир “Каторга” он не пойдет, в притонах на Сретенке, где гуляют карманники, ему тоже нечего делать, значит, он будет искать место, соответствующее его вкусу.

Безусловно, Андреев сориентировал свою агентуру. Особо просил помнить про часы, наигрывающие первый такт вальса “На сопках Маньчжурии”.

Через два дня ему позвонил его агент, хозяин бильярдной в переулке у Чистых прудов.

Они встретились, и тот поведал сыщику, что вчера у него катал шары профессиональный карточный игрок Спиридонов по кличке Перебор, он хвастался именно такими часами.

На квартиру Спиридонова Андреев отправился, прихватив двух крепких сыщиков из летучего отряда.

Дверь им открыла горничная и сказала, что хозяин спит.

Андреев прошел в спальню. Хозяин мирно спал. На стуле рядом с кроватью лежали массивные золотые часы. Андреев взял их, нажал на кнопку, и они заиграли знаменитый вальс.

Спиридонов вскочил. Протер глаза и узнал Андреева. Что и говорить, знаменитый московский сыщик был заметной фигурой в московском уголовном мире.

— Твои часы? — спросил Андреев.

Спиридонов молчал.

Андреев сел на кровать, открыл заднюю крышку.

— Ты думал, братец, что здесь две крышки, а их три.

Андреев аккуратно ногтем подцепил еще одну крышку и прочитал надпись: “Г.М.Митрофанову в день рождения от Купеческого клуба”.

— Так что будем делать, Спиридонов? Возьмешь на себя налет на магазин Митрофанова?

— Побойтесь Бога, ваше высокоблагородие, я же игрок, такими делами не занимаюсь.

— А часики на улице нашел?

— Да никогда. В польский банчок выиграл.

— Что, у клиента денег не было?

— Как не быть, были. Только я их у него тоже выиграл.

— Сколько?

— Пять тысяч.

— А где играли?

— У Бегов...

— У Кондрата?

— Точно.

— Клиент наш или залетный?

— Залетный, из Варшавы, кажется.

— О чем разговор был?

Спиридонов задумался.

— Да ни о чем. Он спрашивал, есть ли в Москве шикарное место, где можно время провести. Ну, я послал его на одну “малину”...

Спиридонов запнулся.

— Начал, так говори все до конца, а то у меня в передней два молодца сидят.

— Так закладывать не хочу. К Баронессе его послал.

Это была необыкновенная удача. Баронесса, бывшая выпускница Московского института благородных девиц Елена Кузьмина, по окончании курса попала в Петербург в дом барона Будгрофа в качестве гувернантки.

Сначала все шло как обычно, а потом она исчезла вместе с украшениями и деньгами.

Отловили ее только в Одессе, где она уже входила на сходни парохода, отплывающего в Афины.

Ее сослали в каторжные работы, а после окончания срока она объявилась в Москве. Неведомо на какие деньги приобрела роскошную квартиру в Потаповском переулке и завела дом свиданий.

Там-то ее и завербовал Андреев. С той поры “малина” эта стала подлинным садком, куда попадали крупные рыбы: медвежатники, кассиры, сбежавшие с казенными деньгами, крупные налетчики и знаменитые шулера и фальшивомонетчики.

Андреев поехал к Баронессе, показал ей фото Цеховского и проинструктировал, что надо делать.

За домом Баронессы поставили следить самых опытных филеров.

Два дня длилось нервное ожидание. Правда, сыскная полиция время зря не теряла. Эти два дня стали черными днями для содержателей московских притонов.

Андреев лично поехал на самую крупную московскую “малину” — трактир “Каторга” на Хитровке — и говорил с хозяином.

Разговор получился душевный. Мещанин Кулаков, как значилось в паспорте, хозяин знаменитого на весь жиганский мир России трактира, оказался человеком понятливым. Вытирая кровь с разбитых губ и носа, а Андреев был человеком весьма сильным, он заверил господина коллежского советника, что даст указание своим людишкам искать залетного по всем ювелирам-скупщикам, а то от полячишек и армяшек честному вору деваться некуда.

Цеховский пришел на третий день. К дому подкатил мотор на дутых шинах, из него вылез роскошно одетый господин и вошел в подъезд дома.

Он назвал условный пароль, проник в квартиру и сразу оценил это замечательное место.

Пол в прихожей, покрытый пушистым ковром, бронзовые бра на стене, картины с обнаженной натурой.

Шикарная была “малина”, больше похожая на дом свиданий.

Очаровательная, правда, уже не молодая хозяйка поинтересовалась, от кого пришел дорогой гость, и, узнав, что от Перебора, пригласила в гостиную.

Вечер удался: была и музыка, и очаровательные дамы. Цеховский гулял, как хотел, и рассчитался с хозяйкой тремя бриллиантами из сейфа Митрофанова.

Он ничего не жалел, тем более что прелестная хозяйка обещала свести его с солидными ювелирами, которые могут купить практически все.

Когда наступило время, Цеховский поинтересовался, сколько будет стоить провести в этой квартире ночь с дамой.

Но хозяйка достаточно твердо ответила, что у нее дом приличный и он, дорогой гость, может поехать к даме домой.

Цеховский с красавицей сели на лихача, на козлах пролетки вместо кучера сидел филер сыскной полиции, и поехали.

Когда пришли домой, дама предложила Цеховскому вина. Тот выпил бокал и немедленно уснул.

Проснулся он только в камере на Гнездниковском.



* * *

Историю шикарной московской “малины” и ограбления “Ювелирной торговли Митрофанова” я узнал из рапорта Андреева московскому градоначальнику генералу Климовичу. Документы, связанные с работой московского сыска, чудом сохранились в архиве.

В 1917 году, после ликующего февраля, когда Временное правительство объявило полную свободу, озверевшая толпа начала громить в Гнездниковском переулке помещение Московского охранного отделения и сыскную полицию.

Многие из тех, кто поджигал помещение политического сыска, старались уничтожить документы своих особых отношений с этим ведомством.

Кстати, похожая попытка была и у нас после ельцинского переворота, который я назвал про себя “колбасной революцией”. Кое-кто из наших “демократов” тоже пытался прорваться в здание КГБ на Лубянке, но это не прошло. А вот в семнадцатом году заинтересованным людям удалось разгромить охранку и сыскное.

Правда, к разочарованию жиганов, никаких сведений о секретной агентуре они не нашли.

Предусмотрительный Андреев спрятал в надежном месте секретный архив, который позже передал начальнику уголовной секции МЧК, знаменитому Федору Мартынову.

Секретные сотрудники московской сыскной полиции очень помогли чекистам справиться с валом уголовной преступности.

“Малина” в Потаповском переулке начала функционировать под надзором службы Мартынова.

Именно на этой “малине” был захвачен Борис Граве, руководитель банды “попрыгунчиков”. При содействии Баронессы ликвидировали группу расхитителей спирта и взяли знаменитого фальшивомонетчика Колыханова.

Как долго существовала в центре Москвы эта знаменитая “малина”, я сказать не могу.

Единственное, что я знаю, — в тридцатые годы квартира эта стала коммуналкой, а несколько лет назад ее расселил и приобрел некий банкир.



* * *

Лет пять назад мы с друзьями сильно загуляли. Естественно, приехали в самый гостеприимный для нас ресторан Дома кино, а когда нужно было уходить, человек, примкнувший к нашей компании, потащил нас в ночной клуб.

Мы попали в круговорот некой ночной московской тусовки.

Знакомые по экрану телевизора лица политиков и людей шоу-бизнеса, чудовищно громкая музыка, слой дыма под потолком.

Осмотревшись, я почему-то вспомнил разные “малины”, куда выезжал с опергруппами угрозыска. Трудно сказать, что именно, но было что-то общее у этого клуба с блатхатами, на которых приходилось мне бывать.





Партнеры