В ее Настеньку невозможно было не влюбиться. Милая, кроткая, с ангельским голоском — со всего Союза 15-летней актрисе приходили письма с предложением руки и сердца, девочки мечтали с ней подружиться, а бабульки перед экранами смахивали тихую слезу умиления: “Вот бы мне такую внучку”.
В памяти миллионов зрителей она навсегда осталась юной. Исполнив главную роль в фильме “Морозко”, Наташа Седых мелькнула еще в нескольких картинах, а потом исчезла с экрана. Навсегда. Находясь в зените славы, 20-летняя актриса предпочла звездному будущему в кино балетную сцену. Следующие 20 лет она солировала в Большом театре, выступая на одной сцене с Майей Плисецкой и Марисом Лиепой. Но век балерины, увы, недолог...
Через 40 лет после выхода фильма-сказки “Морозко” корреспонденты “МК” встретились с его главной героиней, теперь уже актрисой Театра у Никитских Ворот, Натальей Седых.
— Где же нашел вас режиссер-сказочник Александр Роу?
— На льду. В детстве я занималась фигурным катанием, довольно, кстати, успешно — была чемпионкой Москвы среди юниоров. Потом бросила — увлеклась балетом, поступила в хореографическое училище при Большом театре. Но однажды мне позвонили со стадиона Юных пионеров и по старой памяти попросили выступить на ледовом празднике. Долго думала: стоит ли соглашаться — ведь нам, балетным, строго-настрого запрещалось кататься на коньках. Но все-таки рискнула. Вот там-то Александр Артурович меня и увидел.
— Не удивились, когда он предложил попробоваться на роль Настеньки?
— Конечно, удивилась. Правда, лет в шесть меня сняли для рекламного ролика “Берегись пожара”, потом я снималась в учебном фильме на французском языке. Но со съемками в “Морозко” это, конечно, не сравнить. Когда я пришла на пробы, первое, что увидела, — это целый альбом потенциальных “Настенек”. Сплошь писаные красавицы плюс знаменитая уже тогда актриса Надежда Румянцева. Огорчилась, конечно, страшно. И надо же было такому случиться, что Александр Артурович утвердил на роль Настеньки именно меня.
— В хореографическом училище, наверное, обрадовались за свою воспитанницу?
— Как бы не так. Там был жуткий скандал. Меня ведь забирали не на день-два, а на несколько месяцев. Сначала на Кольский полуостров, где снимали зимнюю натуру, а потом под Звенигород. Если бы не мой педагог — Суламифь Михайловна Мессерер, которая поручилась за то, что я сдам экзамены на одни пятерки, меня ни за что бы не отпустили из училища. А так... Вы знаете, больше всего меня поразила удивительная природа Кольского полуострова: северные низкорослые деревья, огромные ели и воздух... По-моему, даже на экране видно: какой он там чистый! Но как же там холодно! Слава Богу, со мной была моя мамулечка. Она не дала мне замерзнуть — отпаивала горячим чаем, подкармливала...
— Мама не отпустила 15-летнюю дочь одну за Полярный круг. Наверное, предчувствовала, что там ее ждет первая любовь?
— Ну, первая любовь — слишком сильно сказано. Это была детская влюбленность. Эдуарду Изотову, который играл Иванушку, было уже 33 года, а мне-то всего 15. Он относился ко мне как к ребенку, ну и я тоже вида не подавала, что влюблена в него.
— Целоваться перед камерой не стеснялись?
— Еще как стеснялась. Помню, как замирало мое сердце, когда на съемках объявили ту сцену. Это же был первый поцелуй в моей жизни.
— После выхода фильма “Морозко” ваша жизнь как-то изменилась?
— Я бы не сказала. На улице стали узнавать, автографы просили. Но к публике я привыкла с детства. Вот к чему было привыкнуть сложно — так это к письмам. Они приходили ко мне в огромном количестве. Александр Артурович говорил, что зрителя нужно уважать, просил на все отвечать. Но он даже не представлял, сколько приходило мне посланий. Мальчики, юноши, взрослые мужчины — многие из них присылали свои фотографии, предлагали выйти замуж. Конечно, я их не хранила и в переписку ни с кем не вступала. Оставила лишь одно — по-моему, самое трогательное. Писал некий Давид. Вот оно.
Наталья достает из ящика пожелтевший листок бумаги, на котором неровным почерком выведены следующие слова: “Уважаемая Наталья! Вы самая мылая, красывая и очароватыльная женьщина в мире! Я видел вас в “Голубой лед”. Вы доказали, что красывее женщин нет существа на земле! Уверяю вас, на вас влубилась вся Грузия! Желаю счастья и дальнейших успехов в вашей жизни”.
— Это после того, как я снялась в фильме “Голубой лед”. Но и этому Давиду тоже не ответила. А отвечала я только на письма из зоны. Очень боялась: вдруг не напишу, а он вернется из тюрьмы и меня зарежет.
— После “Морозко” у вас было еще несколько удачных ролей, а потом вы почему-то перестали сниматься. В чем причина?
— Предложений сниматься было очень много. Первое время еще пыталась совмещать занятия в балетной школе со съемками в кино. Снялась в фильмах “Дети Дон-Кихота”, “После бала”, “Огонь, вода и медные трубы”... Но после хореографического училища меня взяли в Большой театр. Пришлось выбирать: или балет, или кино. Я выбрала первое.
— Вам тогда было всего 20. Не жалеете, что сами себе сломали кинокарьеру?
— Нет, ощущать себя кинозвездой, конечно, приятно. Но только какое-то время. А потом все надоедает: тебя обсуждают, словно ты шкаф или какая-то модная тряпка... В этом, знаете ли, приятного мало. А потом в моей жизни был балет. В Большом театре я стала солисткой, танцевала в лучших спектаклях: в “Чайке”, в “Анне Карениной”, в “Лебедином озере”... С Майей Плисецкой, Марисом Лиепой. Объездила с труппой весь мир. Нет, я не могу сказать, что что-то потеряла, уйдя из кино.
— А как же знаменитые интриги балетного мира? Неужели обошли стороной?
— А я просто в них не участвовала. К тому же мне, считаю, повезло с соседками по гримерке. Из других то и дело доносилось: как же эта растолстела, а та — покрылась морщинами. У нас же разговоры велись только о любовных романах и нарядах. Даже когда не было спектакля, мы приезжали в театр, как в клуб, чтобы немножко поболтать в нашей гримерке. Но за 20 лет, конечно, случалось всякое, и разговоры об интригах в балетном мире — вовсе не пустые слова. Как-то раз Григорович, главный балетмейстер Большого театра, дал мне партию Маши в “Щелкунчике”, что считается высшим достижением для начинающей балерины. Вот тут-то я и столкнулась с интригами: то зал не давали для репетиций, то концертмейстера. В конце концов из Ленинграда взяли другую балерину — Люду Семеняку — с уже готовым репертуаром. Она с ходу и станцевала мою Машу. А про меня все как-то вдруг забыли.
— Сами “локтями пихаться” не пробовали?
— Куда там! Я не была настойчивой, не спешила проявить себя. Думала, раз важную партию уже дали, то и спешить некуда. Хотя старшие товарищи предупреждали: “В Большом театре нет такого понятия “дали”. То, что попало в руки, надо держать зубами и когтями”. Я, увы, не смогла. Расслабилась, начались романы...
— Счастливые?
— По-моему, любой роман заканчивается разочарованием. В той или иной степени. А иногда и трагедией. Например, один из ухажеров меня чуть не задушил. Кстати, очень известный артист Большого театра. Сейчас он за границей, процветает. А тогда он сделал мне десяток предложений, на которые я всякий раз отвечала отказом. Этот человек был ужасным ревнивцем, и, когда ему донесли, что я стала встречаться