Ночь исцеления

Лауреат премии Александра Солженицына Борис Екимов: “Молодые живут теми же страстями, что сжигали нас”

18 мая 2008 в 18:50, просмотров: 5196

Ему скоро исполнится 70. В увлеченном разговоре с его лица куда-то исчезают морщины, он молодеет, расцветают по-весеннему глаза, в интонации проскальзывает неугасающий азарт жизнелюбия.

Болит душа за провинцию

Он назначил мне встречу на утро. Я пришла раньше условленного времени, а он уже ждал меня. Накануне я заглянула в огромный фолиант “Шедевры русской литературы ХХ века”, изданный по инициативе академика Дмитрия Лихачева. Среди вещей любимых классиков есть и рассказ Екимова “Фетисыч” и еще трех лауреатов Солженицынской премии: Валентина Распутина, Константина Воробьева и Евгения Носова. Грустный рассказ Екимова напечатан рядом с “Последним лучом” Короленко. Но печаль нашего современника глубже: его герой, мальчишка Яков, по прозвищу Фетисыч, пытается спасти хуторскую школу от закрытия. Жизнь не оставляет мальчишке никаких надежд. Но он никогда не смирится. В его светлой личности читатель слышит зов будущего.

— Борис Петрович, читателю близка ваша тревога за угасающую русскую провинцию: исчезают целые деревни, обезлюдели хутора. Этот процесс не остановим?

— Он будет продолжаться еще лет десять. Потеряет жизненную силу еще чуть ли не половина малых сельских поселений.

— А может быть, этот процесс естественный и не стоит печалиться?

— Конечно, всё это можно объяснить урбанизацией. Но что худо — на селе люди остались без работы. Абсолютно! И слышен их беспомощный крик: “Дайте нам работу!” Они готовы бежать за ней на край света, куда угодно — лишь бы заработать на жизнь. Раньше их держал колхоз. Теперь пришел капитализм. Собственник, вооруженный хорошей техникой, в работниках не нуждается. Ему хватит узких специалистов.

А сельский люд разбредается, поработает где-то месячишко-другой, покрутится ночами в убогой бытовке, глядишь, что-то заработает и привезет домой денежки. А как жить семье без хозяина?

— Да и сам глава семьи обобран работодателем и унижен. Самое страшное — его никто не защитит.

— Да, это так. Когда приходит время расчета, хозяин бесцеремонно унизит человека: “Работаешь как черный, а получать хочешь как белый?” Почти бесплатно люди работают. Большая беда пришла к хорошим, работящим людям. Они остались не у дел.

— Кому-то, может быть, повезет больше, найдет работу у честного хозяина…

— Ну и что? А жилья-то у него вблизи работы нет. И не будет! Нормальные люди не могут и не должны жить без семьи, без детей!

— О какой же рождаемости можно мечтать?

— К великому сожалению, резко уменьшается количество русского населения. Знаю поселки, где в следующем году не будет ни одного первоклассника. Молодые потихоньку уходят из родимых мест. И постепенно закрываются школы, медпункты, клубы.

“Как хочу, так и свищу”


— Можно ли считать, что тема угасания села стала самой тревожной для вас?

— Да. Но не только для меня — она должна обеспокоить всех нас. Пусть меня называют “почвенником”, “деревенщиком”, но сохранение русского языка все-таки неразрывно слито с деревней. В городе пласт чистой русской речи быстрее вымывается газетными и тусовочными словами.

Разрушаются духовные традиции семьи, исчезает дружеская спаянность людей. В городе ты и соседей-то не знаешь — как хочу, так и свищу. А в деревне, на хуторе ты весь на виду. Насоришь ли у дома, не поздороваешься ли с человеком, увидят отца и станут укорять: “А твой-то со мной не поздоровкался”. Такую выволочку за это задашь своему сыночку! На деревенском круге всё еще держится провинциальная Россия. А если идет вымывание деревенских основ, то это идет вымывание наших корней. И отеческое древо не будет так зеленеть и плодоносить.

— Так и стоят брошенные деревни пустыми?

— Там живут чеченцы. Зачем им школа? Они занимаются скотом. В наши волгоградские места чеченцы приходили издавна. Поживут лет двадцать, пока не построят свой дом в Грозном, и уедут. Потом придут другие.

— Случаются ли конфликтные межнациональные разногласия?

— К сожалению, есть. У нас край многонациональный: казахи, мордва, чуваши, марийцы, украинцы, белорусы — люди ехали в хлебный край. Но всего напряженней отношения с чеченцами. У них абсолютно иные обычаи. На русских они никогда не женятся. В свой круг чужого не принимают. У нас никогда не было, чтобы скотину пасли на хлебном поле. А им всё равно. Наши местные живут своим клочком земли, своей коровенкой. Старые люди ковыряются в земле, пока не умрут. Моя родная тетя Нюра уже падала, а всё приговаривала: “Я копать хочу”. Плачет: “Дай мне лопату”.

“Мне был годик, когда умер отец”

— Ваши родители каким-то образом оказались в Красноярском крае, в Игарке.

— Они окончили рабфак, а потом Московский технологический институт по пушнине. Их отправили в Игарку по распределению, и отец там вскоре после моего рождения заболел и умер. И тогда моя мама Антонина Алексеевна и ее сестра Анна с сыном объединились в одну семью. Мужа тетя Нюры посадили в 37-м, и нас всех сразу выслали в Казахстан, в город Или, как врагов народа. Только вместе мы могли выжить. Так мы и жили одной семьей под одной крышей. В Калач-на-Дону приехали в 45-м на восстановление народного хозяйства, но без права проживания в областных центрах.

— Ваша мама овдовела в молодости, а потом замуж вышла?

— Нет. Какие после войны были женихи. В моем классе только у двоих ребят уцелели отцы, остальные погибли. Муж тети Нюры потом пришел из мест отдаленных — его освободили и реабилитировали.

— В каких войсках вы служили?

— В стройбате. Призвали меня в армию, когда я бросил механический институт после четвертого курса — побеждали мои филологические наклонности. Мы, солдаты, строили площадки для “Востока”. Жили в солдатских землянках, и вокруг стройобъекта в три ряда шла колючая проволока. Щебень, цемент, пыль. Работа — до седьмого пота.

На вечной мерзлоте

— Борис Петрович, вы родились в суровой Игарке да еще зимой. Не эти ли природные факторы наделили вас мощной целенаправленной энергией?

— Есть ли она во мне, эта мощная энергия, этого я не знаю. А может быть, там, в младенчестве, я соприкоснулся с энергией угнетения? Много позднее ездил в Игарку посмотреть, что это такое. Вспомнил, что у Виктора Петровича Астафьева есть “Кража”, как раз  о той поре, когда я родился, то есть 38-м годе. Мы как-то с ним встретились, он мне книгу подарил с надписью: “Игарскому религорю”. Слова этого я не понял. Думаю, что он имел в виду мученика: ведь в тех местах были в основном ссыльные.

И вот я побродил по старой Игарке среди домов, вросших в землю, побывал на кладбищах с повалившимися, гниющими крестами. Там же вечная мерзлота. Это не место для житья. Мне рассказывали, как пригоняли в эти места ссыльных: бедолаг выгружали с баржи на пустыри — живите! Начинали они копать землянки. А тут грянет зима, и умирали от мороза и труда непосильного. Иной приговаривал на смертном одре: “Слава богу, хоть отдохну теперь”. И семья Виктора Астафьева, и он сам мальчишкой пятнадцатилетним тоже были ссыльными.

Пешком по земле

— Несмотря на вечную мерзлоту тех мест, где вы родились, судя по всему, вы человек страсти.

— А без этого нельзя! Над вымыслом слезами обольюсь. Иначе человек над книжкой будет зевать. А он должен, читая, радоваться либо плакать. Вся настоящая литература и есть страсть.

— Хочется услышать про ваши молодые лирические волнения…

— Что я сейчас, накануне 70-летия, про это вспоминать буду? Читайте мои вещи, про всё узнаете.

— На фотографии вы играете с ребенком. И такой счастливый!

— Это мой внук Митя, любимое дитя моего сына Петра.

— Мне рассказывали о вашей страсти к рыбной ловле. Где вы ловите?

— Выезжаю к приятелю на хутор. Живу там несколько дней. Иногда даже один. Рыбу необязательно ловить. Для еды нужно мало. Люблю над водой подумать, по берегу походить. Мне приятель говорит: “Ты не рыбак, ты ходок”.

— Мне говорили, что вы прекрасно готовите уху.

— Да, это мужское дело. Я научился готовить рыбу на сене.

— А что это такое?

— Запекаешь рыбу в духовке с ароматными травками. Вот этот травяной, сенный дух особенно благодатен.

Поклонник красоты

— Скажите, Борис Петрович, что вызывает ваш восторг в молодом поколении?

— Их красота. Как не восторгаться прекрасными лицами! Какой заразительной энергией наполнено молодое тело, как горят их глаза, когда общаются, не замечая никого вокруг!

— Вам близки страсти, которые владеют ими?

— Да они живут теми же страстями, которые сжигали и нас. Но, правда, мы были стыдливее. И это, наверное, хорошо. Они же целуются на улицах не стесняясь. Я в такие минуты в душе вопрошаю: “А что же с вами будет, когда вы останетесь наедине?” Да ладно. Это поветрие моды, которую прививает телевидение. Эта безоглядность проходящая.

— Вы верите, что жизнь изменится к лучшему?

— В нас сидит эгоцентризм: нам хочется, чтобы сейчас и немедленно всё стало хорошо. Сегодняшним мы недовольны и ворчим: плохо, плохо. Конечно, где-то в Швейцарии или Германии жизнь получше. Но стоит спросить себя: что главное? Жизнь так коротка. И надо бы научиться избавляться от лишнего. Лишнее имущество, которое ты навьючиваешь на себя, ты потом тянешь на себе как вол. Посмотрите, сколько у каждого ключей! У меня их десятка три. Не от воров мы защищаемся. А воры пришли недавно ко мне и за две минуты открыли все замки, обчистили, и до свидания… Ну что ж, не помрем без украденного.

Теплый хлеб

— Сейчас так заразительна зависть к дорогим машинам, к роскошной еде с икоркой, осетринкой…

— А по мне самая вкусная еда — это хлеб. В глубинке зайдешь на пекарню, вдохнешь запах теплого хлеба, и вырвется старинный восторг: “Ой, господи! Девки, какой же вкусный хлеб вы печете!” Возьмешь буханку да еще воды родниковой, соли и буханку эту навернешь — не заметишь. А вода в наших родниках — просто чудо. Сидишь около, пьешь воду с ладони и доволен. Чувствуешь — вот оно главное: хлеб, воздух, которым можно дышать не отплевываясь. А что тебе, человек, еще нужно? Зачем ты, богатый миллионер, строишь дом за домом? Вспомнить бы про Диогена.

— На всех Диогенов бочек не хватит. Какое чувство вы, Борис Петрович, считаете главным?

— Любовь. Без любви и человечества не было бы. Понимать и любить эту жизнь — вот счастье. Наша короткая земная пора — все лишь птичий посвист! Зачем тебе две-три машины? Я люблю ходить пешком. Встретится знакомый и удивляется: “А чего ты не на колесах?” А я ему подкидываю по-народному: “Ноги носят, а когда не будут носить, усядусь в машину”.

— И будете из машины восхищаться одуванчиковым полем. Кстати, вы не делаете вино из одуванчиков? Я два лета упражнялась в этом искусстве, поверив Брэдбери.

— Нет. Из одуванчиков варю мед. Только не из уличных. На чистой поляне нужно собрать желтые лепестки. Раньше у нас этим занимались цыгане. Снимали на хуторе хату, собирали лепестки, варили с сахаром и продавали. У меня тоже получился прекрасный мед. Зимой откроешь баночку с этим экзотичным медом и почувствуешь майскую пору.

— У вас в Калаче есть земля?

— У всей нашей семьи — 12 соток. Мне только что позвонил сын Петя с беспокойством — густо травой заросла наша поляна. Вот приеду, наточу косу и развлекусь покосом.



Партнеры