Афера времен великой смуты

18 августа 2002 в 00:00, просмотров: 404
  Летом сорок третьего года меня вывезли под Москву на дачу. Моя мама свято считала, что свежий подмосковный воздух будет для меня необычайно целебным.
     Я был насильно вырван из своего любимого двора, отлучен от Тишинского рынка, веселые волны которого разбивались о наш дом, увезен в глухомань от любимого кинотеатра “Смена”, где как раз шел завлекательный фильм “Она защищает Родину”, короче, был лишен всех городских удовольствий.
     Видимо, с тех далеких лет я люто невзлюбил дачную жизнь.
   
 
     Но в те суровые времена с моим мнением никто считаться не хотел, и я, как Суворов в Кончанское, был отправлен в подмосковные Раздоры.
     Единственное, что примиряло меня с ситуацией, в которую я попал, — это утренние отъезды матери на работу. Я был весь день до глубокого вечера предоставлен сам себе. Присматривать за мной и кормить обедом взялась хозяйка дачи, профессорская вдова, которая весь день на своей террасе читала любовные романы мадам Чарской.
     Рядом с дачей, которую мы снимали, было несколько пустых домов. Один из них практически развалился. Осела крыша, рассыпалось крыльцо, на террасе кто-то снял пол.
     — Елена Францевна, — спросил я профессоршу, — а кто живет в этом доме?
     — Пока никто.
     — А где же хозяева?
     — Далеко и, видимо, не вернутся.
     Через несколько лет я узнал, что Елена Францевна была права. Хозяева дачи действительно уехали навсегда в “солнечный” Нарымский край и больше не вернулись.
     Позже, в пятидесятом году, участок этот и развалины дома получил ученый муж, прославившийся борьбой с “безродными космополитами”.
     Ну а пока я обследовал эти таинственные строения. На чердаке обнаружилась куча книжных обрывков, а под рогожей — старый плакат “Вожди мировой революции”.
     Вождей на нем было много. Овальные фотографии, обрамленные дубовыми листьями. Я узнал только находящегося в центре Ленина. Сталин, к моему удивлению, был пятым в левой колонке лидеров “мирового пожара”.
     Я унес плакат домой, хотел приколоть его на стену в комнате, но почему-то спрятал.
     В воскресенье приехал дядька, он собирался в очередную командировку во фронтовую зону. Дядька работал в НКВД, в управлении уголовного розыска, или, как он сам говорил, в центророзыске, и сотрудники выезжали на фронт, вместе с войсками входили в освобожденные города, налаживая борьбу с бандитизмом.
     Я достал плакат и приволок его на террасу, где дядька доедал омлет из яичного порошка, именуемого “меланж”.
     Увидев мою находку, он чуть не подавился.
     — Где взял?
     — Вот в том доме, — я показал на пустую дачу. — А почему нам в школе не рассказали про этих вождей?
     — Понимаешь, сейчас я тебе ничего объяснить не смогу. Вырастешь — узнаешь.
     Но я был мальчик настырный.
     — Дядька, а почему рядом с Лениным не Сталин, а Троцкий?
     — Слушай, — уходя от ответа, сказал дядька, — хочешь пострелять в нашем тире?
     У меня даже дыхание перехватило от столь прекрасной перспективы.
     — Тогда давай сделаем так. Плакат сожжем, а ты никому не скажешь, что видел его. Иначе у меня и у твоего отца, и у мамы будут крупные неприятности.
     На том и порешили. Прошло время, и я не вспоминал об этом плакате и дядькином предупреждении.
     Пока не столкнулся с одной забавной литературно-криминальной историей.
* * *
     Когда я в 1958 году пришел в МУР, то представления об отечественном уголовном сыске мною были почерпнуты из фильма “Дело пестрых” и первого после начала оттепели издания книги Льва Шейнина “Старый знакомый”.
     Особенно мне нравились две коротенькие повести “Динары с дырками” и “Брегет Эдуарда Эррио”.
     В одной из них Лев Романович поведал изумленным читателям о том, как обокрали квартиру наркома-нумизмата и унесли его уникальную коллекцию монет.
     Во втором случае у французского премьера Эдуарда Эррио во время визита в Москву карманники “срубили” золотые часы большой цены.
     В обоих случаях похищенное вернул владельцам замечательный сыщик, начальник первой бригады МУРа Николай Осипов.
     Возвращал он украденное методом нетрадиционным, по договоренности с уголовниками.
     На меня эти истории произвели весьма сильное впечатление, и в доме на Петровке, 38, мне хотелось раздобыть именно такой материал.
     Я с удивлением выяснил, что начальник МУРа комиссар Парфентьев Шейнина не читал, более того, к его сочинениям отнесся крайне иронично.
     Когда я рассказал ему о тех неформальных операциях, которые провел Николай Осипов среди уголовников, комиссар произнес:
     — Николай Филиппович мог в Москве сделать что угодно. Блатные его боялись и уважали. Про коллекцию я что-то слышал, а про француза не припомню.
     На следующий день я передал Ивану Васильевичу книгу.
     Потом он встретил меня в коридоре и сказал:
     — Зайди.
     В кабинете он вернул мне книжку:
     — Понимаешь, я о такой краже у Эррио ничего не слышал. Было очень похожее дело в 1919 году. Но о потерпевшем даже упоминать было нельзя. Знаешь, у кого украли золотой брегет?
     — У кого?
     — У самого Льва Давыдовича Троцкого. Думаю, что Шейнин, прослышав об этой истории, примерил ее на премьера Эррио. О Троцком у нас не только писать, но и думать запрещено.
     Я тебе расскажу, как было дело. Может, станешь, как Шейнин, блатным летописцем, примеришь ее еще на кого-нибудь.
     Настало время, и рассказать об этом стало возможным.
* * *
     Москва. 1919 год. В городе большинство населения — миллионеры. Жалованье рабочим и служащим выдается миллионными банкнотами. Деньги привозят в мешках на телегах. Вобла и мерзлая картошка — немыслимое лакомство, а автомобильная спиртовая смесь шла ничуть не хуже казенной водки и шустовского коньяка. С электричеством перебои, дрова — страшный дефицит, водопровод работает в четверть силы.
     И, конечно, уголовники. С наступлением сумерек лучше не выходить на улицу. Да и крепкие дубовые двери и стальные замки не спасают от налетчиков.
     Плохо жила Москва в девятнадцатом году. Очень плохо. И вот чтобы хоть как-то отвлечь людей от тяжелого бытия, нарком Анатолий Луначарский решил организовать сводный концерт московских мастеров Мельпомены.
     Для столь ответственного мероприятия выбрали здание бывшего Дворянского собрания, ныне Колонный зал Дома союзов.
     Неделю протапливали, чтобы отбить застарелый запах сырости, и убирали помещения.
     Лучшие силы Москвы должны были выйти на сцену. Певцы из Большого театра, музыканты, драматические актеры из Малого и других театров.
     Художники в фойе устроили выставки картин, вымытые люстры напоминали об ушедших временах традиционных рождественских балов, был организован буфет, в котором можно было купить бутерброды с селедкой, чай, клюквенный морс и непонятное кулинарное изделие, именуемое пирожным.
     Итак, как писал классик: “Театр полон, ложи блещут...”
     Действительно, зал был забит до отказа. Военные френчи и гимнастерки вполне мирно соседствовали с костюмами-тройками и полосатыми визитками и даже смокингами.
     Московские дамы поражали вечерними туалетами, закупленными во французском магазине еще до революции.
     Приехали члены правительства и второе лицо в государстве — Лев Троцкий.
     Народ до начала концерта непринужденно общался в фойе, штурмовал буфетную стойку, в общем, вечеруха удалась.
     Безопасность высоких гостей обеспечивали сотрудники ВЧК, а всех остальных — оперативники МУРа.
     Все шло неплохо. Оперативники не ожидали никаких чрезвычайных происшествий, как вдруг к ним в комнату ворвался суровый адъютант наркомвоена Троцкого и сообщил, что во время прогулки пламенного революционера по фойе у него украли золотые часы с репетиром на плоской, тоже золотой, цепи. Кроме того, адъютант пояснил перепуганным сотрудникам МУРа, что часы эти швейцарские, ручной сборки и стоят немереных денег.
     Старший группы немедленно позвонил в Гнездниковский, где в бывшем помещении сыскной полиции находился МУР, и в помощь оперативникам был прислан лучший опознаватель.
     Теперь о такой сыскной профессии никто не помнит. А когда-то она была одной из важнейших. В 1908 году Московскую сыскную полицию возглавил А.Ф.Кошко. Он создал в структуре своей службы так называемый летучий отряд, состоящий из опытных полицейских надзирателей. Сотрудники этого подразделения постоянно находились в городе, в основном работая по карманникам.
     В структуре отряда находились несколько опознавателей, людей с фотографической памятью. Они вполне заменяли в то время используемый ныне компьютер. Московское ворье знало их в лицо и боялось пуще огня.
     Вот такой опознаватель пришел для разборки в Дворянское собрание.
     Он спрятался за бархатной портьерой и в антракте внимательно “срисовывал” публику.
     — Вот эту даму в зеленом, — командовал он, — и эту в розовом. Теперь шустрика в смокинге и того, в сером костюме.
     В результате оперативники приволокли в свою комнату десять человек.
     Там их ждал неприятный сюрприз — встреча с начальником уголовной секции МЧК Федором Мартыновым.
     — Вот что, дорогие работники департамента карманной тяги, на этот раз вы влипли основательно. Часики-то украли у самого Троцкого. Здание блокировано. Уйти вы не сможете. Если к следующему антракту часов не будет, всех отправлю в гараж.
     Карманникам стало не по себе. “Отправить в гараж” в то время значило просто расстрелять.
     Они начали клясться и божиться, что не поднимали руку на вождя революции.
     — Идите, — сказал Мартынов, — мы ждем.
     Через несколько минут прибежал запыхавшийся карманник в смокинге.
     — Товарищи-господа начальники. Нехорошо с вашей стороны лепить честным ворам, пришедшим отдохнуть душой, такую непонятку. Великий вождь революционных масс товарищ Троцкий, гуляя по фойе, просто обронил часы, вон они у креслица лежат.
     Оперативники пошли в указанное место и увидели дорогие, очень красивые часы.
     Их вернули наркомвоену. Скандал был погашен.
* * *
     Я думаю, что эту историю специально замалчивали не только потому, что часы украли у Троцкого. Ну срезали бы у него хронометр вороненой стали или на худой конец серебряные часы. Нет, вождь революции предпочитал дорогие золотые вещи.
     Надо сказать, что наши вожди никогда не стеснялись. Когда в Москве вобла считалась лакомством, они ели швейцарский шоколад и ветчину, полученные в обмен на исторические раритеты России.
     Есть документы ЧК, в которых сказано, сколько драгоценных камней и золотых червонцев изъято из сейфа одного из вождей революции.
     Все повторяется.
     Мой дядька, сжигая плакат с “вождями мировой революции”, боялся, что его увидит бдительный глаз советского гражданина.
     Я с раннего детства помню плакаты о том, что нас подслушивает враг и бдительность — наше оружие.
     Мне в пятидесятых годах тоже приходилось проходить сквозь мельчайшее сито отдела кадров как гражданских, так и военных.
     В те годы все попытки попасть в институт или в хорошее военное училище оканчивались для меня полным поражением.
     Бдительность — наше оружие.
     Я настолько уверовал в этот лозунг, что по сей день с некоторой опаской отношусь ко всяким подразделениям, куда нужно обязательно относить анкету.
     Но, как вам ни покажется странным, в обстановке повальной бдительности, доносительства, возведенного в ранг патриотизма, тотальных проверок появлялись аферисты, перед которыми некогда известный корнет Савон выглядел школьником-приготовишкой.
     О “бригаде” лжеполковника Павленко я уже писал, о знаменитом послевоенном деле несуществующего трикотажного комбината в Грузии я обязательно расскажу, но сегодня я хочу вспомнить о другом.
     В основе этой аферы, как ни странно, лежали не деньги, а политика и идеология.
     Историю эту, чрезвычайно странную, я узнал из двух достаточно солидных источников.
* * *
     В шестидесятые годы, летом, мы часто собирались в квартире прекрасного человека и замечательного журналиста Володи Иллеша.
     Его жена вместе с сыном уезжала на все лето куда-то на Волгу, и прекрасная квартира в центре Москвы переходила в наше распоряжение.
     Там собирался своеобразный творческий клуб. Журналисты, писатели, художники, ребята с кинохроники каждый вечер приходили в Володину квартиру.
     Там я познакомился со многими интересными людьми. Одним из них безусловно был спецкор газеты “Правда” Алексей Коробов. Он был единственным в стране журналистом, награжденным орденом Ленина в финскую войну за боевой подвиг.
     Он, как корреспондент, шел с подразделением в атаку, чтобы, если останется жив, отразить свои впечатления на газетной полосе. Под плотным огнем рота залегла. Миной убило командира и политрука.
     Тогда Леша Коробов поднял людей в атаку, и рота выполнила боевую задачу.
     С финской войны Коробов вернулся с орденом на гимнастерке, да еще каким. Высшим.
     Вот именно этот замечательный человек поведал мне историю великого афериста времен культа личности. А потом Игорь Скорин, великий знаток криминальной истории, добавил к рассказу Коробова несколько живописных деталей.
* * *
     Итак, 1938 год. Не самое легкое время в истории нашей страны. Именно тогда в военном отделе газеты “Комсомольская правда” появился невысокий паренек в аккуратной гимнастерке, на которой сиял орден Красного Знамени.
     Это сегодня никто не обращает внимания на ордена. А в те годы человек, получивший это отличие, во всех документах именовался орденоносцем и пользовался огромными привилегиями.
     Молодой орденоносец вручил заведующему отделом коллективное письмо от пограничников затерявшейся в горах Памира заставы, в котором они просили помочь сыну их покойного начальника, который во время боя заменил у пулемета погибшего отца, прицельным огнем отсек басмачей от входа в ущелье, был ранен, получил орден. Бойцы просили помочь товарищу Пургину стать комкором, что в переводе на нормальный язык означало комсомольским корреспондентом.
     Зав. отделом взял героя границы и повел к главному редактору. Главный прочел письмо, проверил орденскую книжку будущего комкора. Все правильно, печать, подпись самого Михаила Ивановича Калинина.
     Ее главный знал хорошо, совсем недавно он получил “Знак Почета”. На всякий случай он достал свою орденскую книжку и сверил подписи. Все правильно, в книжке героя границы расписался сам Всесоюзный староста.
     Потом был вызван зав. редакцией. Раньше в газетах человек, занимавший этот пост, был одновременно и завхозом, и кадровиком.
     Должность эту занимал молодой человек, бывший комсомольский секретарь из Курска. Он повел орденоносца к себе, помог заполнить анкету и написать автобиографию, полюбовался подписью Калинина и отпустил нового сотрудника с миром.
     Так в военном отделе появился новый корреспондент Пургин. Пареньком он оказался толковым. Сначала писал крохотные информации об учениях Осоавиахима, позже научился сочинять корреспонденции о всевобуче, а потом перешел на репортажи с маневров частей Московского военного округа.
     Квартиры у него не было, поэтому жил он в редакции. Спал на диване, немудреное хозяйство держал в редакционном шкафу, и это нисколько не угнетало героя-пограничника, даже наоборот, он гордился тем, что не оброс мещанским уютом.
     Но наступила ночь, когда “решили самураи перейти границу у реки”. Начались бои на озере Хасан. В “Комсомолке” готовили спецкора на место боевых действий. Сомнений быть не могло. Едет герой боев на Памире Пургин.
     Ему предстояло заполнить кучу документов для ПУРа РККА. Без особой охоты взял их Пургин и начал заполнять. А ночью зав. отделом, который дежурил по редакции, позвонили из секретариата самого Берия, и комиссар госбезопасности третьего ранга сказал:
     — Пургина не оформляйте. Это сделаем мы. Он на Хасане будет выполнять спецзадание.
     Возможно, что году в тридцать третьем журналист попросил бы телефон чекиста, по которому он может сделать контрольный звонок. Но это в тридцать третьем. После наркома Ежова аббревиатура НКВД наводила такой ужас, что люди готовы были выполнить все, что говорил человек, причастный к этому ведомству страха.
     На Хасан поехал другой журналист, а Пургин выполнял таинственное задание органов.
     Когда полетели самураи “под напором стали и огня”, Пургин вернулся в редакцию. На его гимнастерке была вторая награда, орден Ленина.
     Он предъявил восторженному кадровику орденскую книжку с подписью Калинина и печатью Президиума Верховного Совета СССР, принял поздравления и опять вернулся на свой диван.
     Пургин был человеком скромным, тяготился любопытными поклонницами, прибегающими поглазеть на дважды орденоносца, был приветлив с товарищами, почтителен к начальству, много писал.
     Но самураи не унимались. Начались бои на Халхин-Голе. Вполне естественно, что корреспондента Пургина опять начали оформлять на новую войну.
     Но только дошло дело до отправки документов в политуправление Рабоче-Крестьянской Красной Армии, как снова позвонил таинственный комиссар госбезопасности и вновь сообщил, что дважды орденоносца Пургина они сами оформят на театр военных действий, где он будет выполнять особое задание.
     Через несколько месяцев генерал Георгий Жуков наголову разгромил японцев, выдвинувшихся в дружественную нам Монголию, и война закончилась.
     На этот раз на гимнастерке Пургина был второй орден Ленина. Что началось в редакции — не передать словами. В буфете был организован банкет в честь трижды орденоносца.
     Но все знали, что их коллега выполнял таинственные задания самого Лаврентия Павловича Берия, поэтому всем строго-настрого было запрещено рассказывать кому бы то ни было о редакционном герое.
     А триумфатор был, как положено, человеком скромным. Алексей Коробов рассказывал мне, что Пургин даже стеснялся своей боевой славы.
     Он продолжал писать и работать. Уезжая на задание, надевал на гимнастерку один орден Красного Знамени.
     А тут новая война случилась. На этот раз белофинны начали угрожать колыбели революции городу Ленинграду.
     Пургин уезжал куда-то на спецзадание и возвращался, и снова уезжал. 13 марта 1940 года война закончилась.
     Орденоносец вернулся в редакцию, но нового ордена на его гимнастерке не было.
     — Как же так? — спросил зав. отделом.
     — Не заслужил.
     И все пошло, как всегда. Репортажи, дежурство по отделу, ответы на письма трудящихся.
     В тот день зав. военным отделом дежурил по редакции. Телетайп передавал Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении званий Героя Советского Союза командирам, политработникам и бойцам, отличившимся в боях с белофиннами.
     Дежурный внимательно сверил фамилии пехотинцев, танкистов, летчиков и вдруг увидел фамилию Пургина.
     Сотрудник газеты стал Героем Советского Союза. Это была сенсация. Внезапно все вспомнили, что этот заслуженный человек уже несколько лет спит на редакционном диване, что у него нет своего угла, что зарплату он получает не очень большую.
     Было решено выделить квартиру, повысить зарплату, а пока отправить героя в дом отдыха.
     Пургин уехал, а в редакции решили поместить его фотографию и поздравления по случаю высокого отличия.
     Но, как ни странно, ни одного фото героя обнаружено не было. Поэтому взяли фотографию с анкеты.
     Итак, Пургин отдыхает, не догадываясь, что его ждет впереди.
     Продолжение этой истории мне поведал Игорь Скорин.
     Один из лучших розыскников МУРа, начальник отдела Георгий Тыльнер начинал свой день с просмотра центральных газет. В “Комсомольской правде” он увидел фотографию новоиспеченного Героя. Лицо и фамилия показались ему знакомыми. Он занялся обычной работой, но снимок в газете не давал ему покоя. Тыльнер пошел в архив. И поднял дело пятилетней давности на некоего Пургина, обвиняемого в хищении и торговле орденскими знаками, удостоверениями к ним и подделке печати Верховного Совета СССР.
     Мать Пургина работала ночной уборщицей в Президиуме Верховного Совета. Убирала в кабинете самого Калинина. Она часто находила на столе подписанные им орденские книжки и знаки. Ставь печать — и носи на груди высокое отличие.
     Пургина начала потихоньку подворовывать ордена и документы, а ее сын, взяв в долю гравера, изготовившего неотличимую от подлинной печать, — продавать их лихим людям.
     Через некоторое время мамашу взяли с поличным, гравера — тоже, а сын с печатями и тремя орденскими знаками исчез и был объявлен во всесоюзный розыск.
     Вот почему корреспондент военного отдела Пургин старался никогда не отправлять своих документов в вышестоящие организации.
     Тыльнер сообщил о Пургине в НКВД, тем более что дело о хищении орденов из Президиума было передано в свое время им.
     Пургин был арестован. Вот тогда-то и выяснилось, как он стал Героем.
     Однажды, перед окончанием финской войны, один из работников ПУРа поведал военкору-орденоносцу о том, что Сталин распорядился выделить определенное количество геройских Звезд всем родам войск.
     А флот ничего не получит, хотя разнарядка есть. Моряки не принимали участия в активных боевых действиях. Они только поддерживали огнем тяжелых корабельных орудий. Поэтому они не смогут использовать отпущенный им лимит.
     Гениальная идея родилась в голове Пургина. Из кабинета главного редактора он позвонил по вертушке начальнику наградного отдела наркомата Военно-Морского Флота.
     Представившись секретарем самого Берия, он сказал, что Лаврентий Павлович лично просит начальника наградного отдела подать документы на присвоение звания Героя их сотруднику Пургину.
     Начальник наградного отдела заверил, что выполнит любое указание соратника Иосифа Виссарионовича.
     Так Пургин попал в официальный указ.
     Так он сгинул в подвалах Лубянки.
     Так закончилась карьера великого авантюриста сталинских времен.
     По сей день я не могу понять, чего добивался этот человек. Каждое награждение увеличивало риск разоблачения, а он ничего с этого не имел, спал в редакции на диване, получал невысокую зарплату, одевался весьма скромно, не пил. Возможно, став официальным героем, он надеялся сделать карьеру. Но в те времена тотальной проверки это было маловероятно, в конце концов чекисты выяснили бы, за кого хлопотал “товарищ Берия”.
* * *
     Сегодня этим никого не удивишь. На Арбате можно купить любые ордена и документы к ним. В газетах постоянно пишут о генералах-самозванцах.
     Ранее судимые заседают в Госдуме и вершат наши судьбы.
     Когда я вижу их по телевизору, то всегда вспоминаю историю авантюриста из “Комсомольской правды”.
     Не знал Пургин, что стал отцом-основателем целого клана аферистов новой России.
     Разница только в том, что они имеют с этого большой навар и за это им ничего не грозит.
    


    Партнеры