Ночь в ресторане “Aстория”

1 августа 2004 в 00:00, просмотров: 3667

Видимо, из-за деревянной кобуры его спутали с “маузером”.

Я cам выщелкнул обоймы, оттянул затворы, проверил, нет ли патронов в стволе. Их, слава богу, не было. У нас уже случилась неприятная история, когда пиротехник не проверил пистолет, и он выстрелил в самый неподходящий момент, чуть не покалечив молодого актера. Даже холостым патроном можно обжечь лицо.

В ту ночь в конце августа мы снимали заключительную сцену фильма “Приступить к ликвидации”, его ставили по моему сценарию, и я приехал в бывший ресторан “Астория”, переименованный в “Русскую кухню”.

Возможно, боссу столичной торговли, товарищу Трегубову, не понравилось, что в Москве и Ленинграде есть два ресторана с одинаковым названием.

Это была наша последняя съемочная смена.

Но действие фильма разворачивалось в 1945 году, и тогда ресторан носил прежнее название.

Итак, финальная сцена фильма в интерьере легендарного заведения.

* * *

Хочу напомнить историю этого типично московского кабака.

Ресторан “Астория” был расположен на углу улицы Горького (ныне Тверской) и Глинищевского переулка.

В свое время существовало знаменитое на всю Москву филипповское кафе, которое было продолжением филипповской булочной.

В развеселые годы нэпа потраченный временами военного коммунизма роскошный зал, отделанный великолепной лепниной и сусальным золотом, восстановил новый хозяин. Он открыл там ресторан и назвал его “Астория”.

Как бы ни писали об ужасах пятидесятых годов, но кабаки в городе ломились от посетителей, на улицах стояли очереди, ожидающие, когда освободится стол.

А в “Асторию” всегда можно было свободно попасть. Я помню, что там играл женский ансамбль. Руководила им мать моего товарища из Столешникова переулка, Алика Бродского.

Когда наша компания появлялась в ресторане, мама Алика, замечательная аккордеонистка, начинала нам играть “Здесь под небом чужим”.

Она играла без слов, но и так мелодия вызывала в зале необычайное оживление, и разгулявшийся народ посылал в оркестр неплохие деньги.

Но с этим рестораном меня связывало еще одно знакомство.

В моей коммуналке на улице Москвина жил повар из “Астории”. Он был хорошим семьянином и поэтому, вполне естественно, тащил домой кучу провизии.

Но была одна особенность. Если бы он вынес из “учреждения общепита” сырое мясо или курицу или иные продукты, требующие приготовления, то железная рука ОБХСС немедленно отправила бы его готовить баланду зэкам в солнечную Коми.

Но он приносил салат оливье, цыплят табака, бифштексы, все, что оставалось на кухне и к следующему дню считалось непригодным. Санитарный врач был очень строг.

Вот так и жили в те ушедшие времена, когда власть могла сурово покарать.

Именно страх заставлял всех выполнять как следует свои служебные обязанности.

Но забудем про страх и вернемся к поварам.

Им разрешалось забирать неликвиды. Поэтому ушлые молодцы в белых колпаках готовили так, что на кухне всегда оставались лишние блюда.

Каждый вечер мой сосед притаскивал две сумки ресторанной жратвы и пару бутылочек “сливового”.

Это был особый род напитка: в бутылку сливалось все, что оставалось недопитым на столах. Водку, сухое вино, портвейн, коньяк, очень в те годы модный в Москве румынский ром.

Я несколько раз пил этот напиток — гадость необычайная. По случаю того, что в пятидесятые годы в Москве холодильники “Газоаппарат” были доступны только руководящей элите или артельщикам, продукты хранили за окном.

По понятным причинам летом мой сосед повар Трофимыч делился добытым с обитателями нашей коммуналки, и я на своем кухонном столике нередко находил салат оливье и пару цыплят табака.

* * *

Ресторан “Астория” был закрыт, когда началась война. Впрочем, все рестораны в Москве, кроме тех, что были при гостиницах высшего разряда: “Гранд-отель”, “Националь” и “Москва”, закрыли.

В “Астории” организовали столовую для работников Моссовета, райкома партии и еще каких-то важных учреждений.

Особых излишеств там не было, об этом мне рассказывал мой сосед. Винегрет, суп рыбный и каша с кусочком вареного мяса.

Но посетители столовой получали специальную книжку с отрывными талонами, и продовольственные карточки оставались нетронутыми.

По тем временам это было большим подспорьем.

В январе 1944 года в Москве заработали коммерческие рестораны “Астория”, “Москва”, “Гранд-отель”, “Националь”, “Аврора”.

И хотя цены в них были чудовищные, снова началась развеселая московская жизнь.

“Асторию” облюбовали солидные воры. Генералы московского блатного мира. Что и говорить, деньги у них были. Постоянными посетителями “Астории” были поляки из военной миссии, французские военные, а также английские журналисты из газеты “Британский союзник”, издаваемой в Москве.

Я очень хорошо помню эту газету, особенно ее логотип: английский солдат в каске, похожей на сковородку, и наш боец, тоже в каске, несут знамена своих сражающихся стран.

А раз было много иностранцев, то и наших журналистов было немало, и у всех в кармане лежало удостоверение “Вечерней Москвы”.

Это были доблестные бойцы НКГБ, пасущие веселых иностранцев.

Когда мне рассказали об этом, я долго не мог понять, почему “ксивой прикрытия” выбрали самую любимую в те годы москвичами газету. И мне объяснил старый опер, сам бывавший в те годы в “Астории”:

— “Правда” — официоз, “Известия” — солидняк, “Труд” — тяжеловесный, а “Вечерка” — веселая, вроде бы репортерская газета. Усек?

— Усек, — ответил я.

Ходили в “Асторию” ради замечательной певицы, красавицы Беаты Кочура. Она пела на русском и на польском.

Когда она пела на нашем родном языке, то легкий акцент придавал любому танго неповторимое очарование.

Она бежала от немцев из Львова, там она работала в ресторане “Бристоль”, который при советской власти переименовали в “Першетравный”, т.е. “Первомайский”. Ресторан “Бристоль” во Львове польском, потом советском имел неважную репутацию.

При поляках здесь собирался весь цвет уголовного мира западных земель и восточной Польши.

При советской власти они своим привычкам не изменили.

Я часто бывал во Львове в командировках и любил зайти в “Бристоль”, тем более что там метром служил приятель моего дядьки, который встречал меня как родного и рассказывал кучу занятных криминальных историй.

* * *

Итак, мы готовились к съемкам двух последних сцен. Вася Лановой играл бандита, выдающего себя за боевого летчика.

Он надел полковничий китель, положенные ордена и о чем-то поговорил с режиссером.

Олег Стриженов, исполнитель главной роли — полковника МУРа Данилова, очень трогательно завязывал галстук по той, старой моде.

Все было готово.

К сожалению, вместо красавицы Кочура певицу играла миленькая барышня из Театра Маяковского.

И сколько я ни говорил, что такой красавец, как Лановой, не увлечется этой девицей, режиссер увидел эту актрису по-своему.

Появился оркестр. Старые ресторанные лабухи. Они вытащили из сундуков униформу пятидесятых, и на площадке резко запахло нафталином.

Они настраивали инструменты, а я заметил весьма немолодого человека, инструктирующего официантов.

Я долго не мог вспомнить, где его видел. А потом в памяти возник женский оркестр, хлопающие люди и метр.

Это был тот самый метрдотель, который проработал в “Астории” немалое количество лет.

Он подошел ко мне, мы поздоровались.

— Это вы написали эту историю?

— Я.

— А откуда вы про полковника узнали?

— Я просто придумал этот персонаж.

— Так все дело в том, что полковник был на самом деле, и кличка у него имелась — Хан.

— Он что, узбек?

— Да нет, мне опера рассказали, что фамилия у него была Хановский. И брали его у нас в ресторане, только, конечно, не так культурно, как в вашем кино. Драка была знатная. Хан здоровый был, он двух оперов, как щенят, раскидал — и к выходу, а там его по затылку рукояткой пистолета пригрели. Но у вас в кино это сделано более интеллигентно.

— Так я же ничего не знал про Хана, иначе написал бы боевую сцену.

— А может, как у вас, лучше. Все-таки все происходит в таком ресторане. “Астория” — это было место высокого класса.

— А кем был Хан? Бандитом?

— Нет, аферистом и вором.

* * *

Меня очень заинтриговала история фармазонщика и скокаря в полковничьей форме. И я пошел к старым операм.

Надо сказать, что Александр Васильевич Хановский, получивший кликуху Хан, был очень красивым мужчиной.

Я видел его фотографию в уголовном отделе и подивился, как он был похож на американского актера Роберта Тейлора.

Родом он был из Ярославля. Там окончил авиаклуб и поступил в летную школу.

Но из армии лейтенанта Хановского выгнали за регулярное нарушение дисциплины и многочисленные амурные связи с полковыми дамами.

Но бывший лейтенант не очень переживал расставание с военной службой. Он стал брачным аферистом, и довольно удачливым, так как жил весьма неплохо, деньги у него водились.

Он четко рассчитал, что женщины кроме красоты обожают романтику.

А какая специальность была самой романтичной в те годы? Авиатор.

Он нашел человека, который сделал ему довольно неплохие документы пилота Главсевморпути.

Синий китель, летная фуражка, на груди почетный знак за многокилометровый налет среди коварных льдов.

Деньги на обольщение у него были. Ну какая женщина могла устоять перед красавцем пилотом!

А дальше начиналась история Остапа Бендера и знаменитого ситечка.

Так и жил он весело и беззаботно, разыскивая невест в основном на берегу Черного моря, но началась война.

К тому времени у него в Армянском переулке в Москве уже была двухкомнатная квартира, которую ему устроила любовница, жена зампреда Моссовета. Туда-то и пришла повестка из военкомата.

Он явился, его определили в команду и отправили рядовым в пехоту.

Тогда он достал документы, что он лейтенант и доблестный летчик.

Как он воевал, я не знаю, но в начале сорок четвертого его комиссовали.

Вот тут-то и появился в Москве красавец полковник, увешанный боевыми орденами и многочисленными медалями.

Ему удалось стать любовником дамы в звании майора, из кадров Академии им. Фрунзе, она-то и выдала ему все положенные документы об откомандировании для повышения квалификации на академических курсах.

Теперь, справив надежную ксиву, надо было заняться делом.

Москва в те годы была городом одиноких женщин. Их мужья или сражались, или погибли на фронте.

Поэтому для красавца, летчика-героя и полковника открывались необычайные возможности.

И он, конечно, воспользовался ими.

Теперь он искал дам, которые руководили выдачей продовольственных карточек или ордеров на одежду.

Тем, кто не знает, хочу напомнить, что продукты с 41-го по 47-й год отпускались по карточкам.

Карточки были хлебные, на жиры, на сахар, на мясо.

А вот ордера на одежду выдавались только передовикам производства в качестве поощрения или очень нуждающимся семьям фронтовиков.

В моем классе нескольким ребятам, чьи отцы погибли на фронте, а матери за копейки вкалывали на оборонных заводах, выдавали ордера на ботинки, брюки.

Я помню, как они были счастливы, потому что мы все ходили в чем попало, хотя мне и другим детям военных было легче, нам перешивали старые отцовские гимнастерки и брюки.

Все это было не просто дефицит, а жизнь. Человек, у которого украли карточки, был обречен практически на голодную смерть.

Но Хан не хотел обижать людей. Ему, видимо, хотелось считать себя благородным человеком, и он через свою любовницу воровал напечатанные продовольственные карточки и ордера, на которых еще не было печатей учреждений, выдающих их, и сбывал.

Деньги за это получал ломовые, честно делился с дамой, которая начала покупать горжетки из чернобурки и котиковые шубы.

А Хан тратил деньги в ресторане “Астория”. Он был влюблен в Беату Кочура, но она с вежливым равнодушием принимала присланные им цветы и шоколадные наборы.

Как говорили знающие люди, она собиралась замуж за известного композитора-песенника.

Хан, может быть, и занимался бы своим доходным делом еще очень долго, но опера прихватили его перекупщика. А как его брали в ресторане под прелестное пение Беаты Кочура, я уже писал.

* * *

Наконец раздалась команда: “Мотор! Начали!”.

Из глубины ресторана к столику, где сидел красавец полковник Василий Лановой, неотвратимо, как наказание, шел элегантный даже в прикиде сороковых годов Олег Стриженов.

Играл джаз. Играл забытое мною ретро. За столами сидели посетители, одетые, как в те далекие годы.

И мне показалось, что я сам случайно попал в 45-й год, когда мне было всего-навсего двенадцать лет. Но был август 1983-го, время, когда мы еще могли снимать любые исторические фильмы.

Кстати, в основу и книги и сценария легла история о банде Крука, которую поведал мне в ресторане “Бристоль” некий пан Анджей, человек с весьма пестрой и непростой биографией.

Правда, я перенес действие в Западную Белоруссию, которую я знал лучше, чем Западную Украину.

* * *

Джаз играл, артисты делали что им положено, а мы сидели с бывшим метром и вспоминали всякие забавные истории, случившиеся в этом ресторане.

Правая сторона зала состояла из кабинок, закрытых портьерами из рытого бархата. Это особенно привлекало московских деловых. Там они принимали своих подельников, заключали сделки и, конечно, весьма фривольно вели себя со своими дамами.

Кроме того, “Астория” славилась своими вкусными и недорогими порционными обедами. Именно сюда приходил известный московский валютчик Ян Рокотов по кличке Ян Косой, который вошел в историю как человек, против которого закон обрел обратную силу. Изменил верный ленинец Никита Хрущев статью 88 УК, и Яна Рокотова и Юлика Файбишенко, уже получивших свой срок, отправили в Пугачевскую башню Бутырки для встречи с исполнителем, по-старому — палачом. Для оправдания этого решения кукурузного вождя пришлось создать общественное мнение.

И по сей день в некоторых газетах появляются статьи о главаре валютной мафии Яне Рокотове.

Я неплохо его знал. Человек он был темный, как полярная ночь, хотя носил на бессменно сером пиджаке университетский значок.

Кроме всего прочего он был, скажем так, активным помощником Московского управления БХСС, за что ему и позволялись мелкие шалости с валютой.

Нашли у него не так уж много золотых империалов, джоржиков и валюты.

Грохнули его, видимо, в назидание другим деловым.

Но я знал людей, которые ворочали делами с золотыми монетами и валютой в огромных по тем временам масштабах.

Одним из них был постоянный посетитель “Астории” Саша Ключик. Кликуху свою он получил, естественно, из-за фамилии — Ключерев.

Папа его когда-то командовал трикотажной артелью и умер, не дождавшись, когда на лестнице заскрипят сапоги оперуполномоченного.

О деятельности Ключика поведал мне в свое время энциклопедист московского делового мира Яша, командовавший мастерской металлоремонта.

Меня всегда поражало следующее обстоятельство. Если о размахе торговли валютой Ключика знали я, Яша и наверняка еще много разных людей, почему его не называли королем московской валютной мафии?

Это было загадочно, и, видимо, были какие-то заморочки в других сферах. Если Ян Косой был тунеядцем с купленной для отмазки справкой, то Ключ работал.

Он был завхозом в школе-интернате. И надо сказать, что школа эта ни в чем не нуждалась.

Саша Ключик находился в самом центре половой жизни столицы.

В те годы было весьма модно завести роман с манекенщицей или стюардессой.

Саша предпочитал манекенщиц из Центрального Дома моделей.

Он заводил с ними “жестокие” романы. Мужик он был широкий, и девицы имели все, что хотели.

И вот в солнечном июле с очередной “вешалкой” — так называли манекенщиц отвергнутые ими поклонники — он отправился в Юрмалу.

Но о Сашином золоте знали и московские блатари.

Они тщательно отследили квартиру и днем, когда соседи уехали на работу, занялись Сашиной гордостью — дверными замками, привезенными из Финляндии.

Работали недолго и вскрыли дверь.

Обшмонали всю квартиру, но никакого золота не нашли. Пришла очередь кухни — здесь тоже ничего не было.

Они даже в холодильник заглянули.

Пусто.

И вдруг один из крадунов взял и отвинтил заднюю панель, и на пол выпали два пакета.

Один с долларами, другой с финскими марками. Они забрали добычу и ушли.

Дома, рассмотрев внимательно валюту, лихие ребята призадумались: сбыть доллары и марки было весьма трудно. За каждой бумажкой с иностранным водяным знаком проглядывал голубой околышек фуражки КГБ.

И тогда им в голову пришла гениальная мысль. Они бросили в почтовый ящик Ключика письмо с условиями выкупа валюты.

Потом, как мне рассказали, в баре “Яма” Ключик передал воришкам десять штук и получил свое добро обратно.

А потом он бросил все свои дела в Москве, обменял квартиру и уехал в Таллин.

* * *

А съемка подходила к концу. Доснимали крупные планы.

Ушли музыканты, а официанты накрывали большой стол. У тех, кто снимает кино, есть такой обычай: отмечать первый и последний съемочный день.

Называется это “шапка по кругу”. Все, кто занят на площадке, бросают, кто сколько может. Но обязательно приезжают те, кто получает постановочное вознаграждение. Сценарист, режиссер, композитор, художник кладут в шапку вполне весомые суммы.

Мы выпили за окончание работы, за режиссера, актеров, всех наших технических сотрудников. Ночь 45-го года закончилась.

Мы вышли на улицу в солнечное утро 83-го года.

Уходя из ресторана, я похлопал по курчавой голове каменного сатира, хитро глядящего на меня.

А сегодня вместо отличного ресторана ушлые дельцы сделали там пиццерию.

“Астория” осталась в моей памяти. Шумной, веселой, с романами и драками, а главное — с друзьями, которых со мной уже нет.



Партнеры