Барак до Мишель

Какой была первая любовь будущего президента?

3 июля 2012 в 19:11, просмотров: 4825

Была ли первая леди Америки Мишель первой любовью Барака Обамы? В его автобиографической книге «Dreams from My Father» есть такие строки: «В Нью-Йорке жила женщина, которую я любил. Она была белой. У нее были темные волосы и зеленые крапинки в глазах. Ее голос звучал, как перезвон ветра. Мы встречались почти год. В основном по уик-эндам. Иногда на ее квартире, иногда на моей… Только две души. Скрытые и теплые. Со своим собственным языком. Со своими собственными привычками. Вот как это было».

Барак до Мишель
Женевьева Кук.

В книге Обамы вы не найдете имени этой незнакомки. Она фигурирует лишь как «женщина» или «друг». К чести ее надо сказать, что за все годы возвышения Обамы (сенатор штата — сенатор США — президент) незнакомка ничем не давала о себе знать. А точнее, молчание хранили три незнакомки. В Нью-Йорке 22-летний студент Колумбийского университета Обама любил двух. И еще одну в Чикаго. До появления в его жизни Мишель.

Об этом стало известно в связи с выходом в свет в июне книги Дэвида Маранисса «Барак Обама. История» («Barak Obama: The Story»). В интервью для этой книги Обама поведал автору, что его возлюбленная из мемуаров «скомпонована» из всех его юношеских увлечений, вместе взятых.

Первую возлюбленную Обамы звали Алекс Макнир. Они учились вместе в Лос-Анджелесе в колледже Оксидентал, который Обама покинул в 1981 году, перебравшись в Нью-Йорк и поступив в Колумбийку. В Нью-Йорке Барак на пару с приятелем снял квартиру, где не было горячей воды и отопления. В особенно холодные ночи парни прятались в спальных мешках или шли отогреваться в библиотеку на 114-й стрит, открытую круглосуточно. В переписке со своей возлюбленной Обама жаловался на свое одиночество в Нью-Йорке.

Летом 1982-го Алекс прилетела к нему на берега Гудзона. Она тут же позвонила Бараку, которого называла Барри, и они встретились в итальянском ресторанчике. «Мы сидели и говорили, ели и пили. Я пила вино, а он что-то покрепче, — рассказывает Алекс автору книги. — Ресторанчик был старым и темным. Таких уже нет сейчас в Нью-Йорке. В них к тебе назойливо не приставали. Я была счастлива, что разговариваю с ним и что могу говорить с ним часами... После этого мы стали проводить все больше времени вместе». Алекс вспоминает о долгих прогулках с Обамой по Нью-Йорку, о посещении музеев и бесконечных разговорах «за жизнь». Барака в те дни занимала проблема выбора. Обладает ли он свободой воли?

В книге Маранисса впервые публикуются отрывки из писем, которыми обменивались молодые возлюбленные. Как говорит Алекс, письма были страстными, но не только в отношении их любви, но и в «области идей». По ее словам, эти письма были «танцем близости через речь». Переписка Алекс с Обамой свидетельствует о ее интеллектуальной широте еще в юношеские годы. В то время Алекс увлекалась постмодернистской литературной критикой и идеями французского философа Жака Дерриды. Под его влиянием она писала реферат о поэме Томаса Элиота «Бесплодная земля».

Когда Обама узнал об этом, он написал ей письмо, в котором, в частности, говорилось: «Я давно не перечитывал „Бесплодную землю“, но осмелюсь сказать — в Элиоте кипит такое же экстатическое видение, как у авторов от Мюнцера до Йейтса. Однако он сохраняет социальную приземленность своего времени. Сталкиваясь с тем, что представляется ему как выбор между экстатическим хаосом и безжизненным механистическим ходом вещей, он приходит к отделению сексуальной чистоты от брутальной сексуальной реальности. И он надевает на себя маску стоицизма. Прочти его эссе о традиции и индивидуальном таланте, а также его „Четыре квартета“, где он менее обеспокоен описанием умирающей Европы, и ты поймешь, что я имею в виду. Помни, существует определенный вид консерватизма, который я уважаю больше, чем буржуазный либерализм. Конечно, дихотомия, которую он исповедует, реакционна, но это результат глубокого фатализма, а не незнания. (Сравни его с Йейтсом или с Паундом, которые, вышедши из той же среды, предпочли поддержать Гитлера и Муссолини.) Этот фатализм порождается отношением между жизнью и смертью, о чем я говорил в своем предыдущем письме. Я иногда тоже испытываю фатализм в его западной традиции. Ты удивлена несовместимой двойственностью Элиота. А разве ты сама не разделяешь эту двойственность, Алекс?»

Такое вот любовное послание. Можешь ли ты, читатель, представить такое письмо, подписанное кем-либо из советских или российских лидеров, когда им было 22 года?

Или вот еще один отрывок: «Мгновения здесь текут нежно. Снег ложится на кусты неожиданными формами. Птицы летают и поют, как диски звука. По дорожке топают мои ноги. Шторм подравнивает небо, возвращая нам тупое, желтое свечение...» Представьте под этими несколькими строками подписи Брежнева, Черненко, Ельцина и иже с ними. А ведь Россия, черт подери, и впрямь богата талантами! Но где они, когда мы нуждаемся в них?

Однако вернемся к «домишельному» Обаме.

Декабрь 1983 года. В Ист-Виллидже разгорается рождественская вечеринка. Женевьева Кук пришла на нее не с пустыми руками. Она принесла с собой бутылку «Baileys». Хозяин вечеринки — молодой человек, работающий в маленьком нью-йоркском издательстве. Когда-то там работала и Женевьева. Сейчас она учится в Бэнк-стрит-колледже, неподалеку от Колумбийки. Вечеринка на шестом этаже. В воздухе висит сигаретный дым. Кто-то крутит Эллу Фицджеральд. Публика пестрая, в основном артистическая и студенческая. Кроме хозяина, все ей здесь незнакомы. Женевьева идет на кухню в поисках стакана, но, не найдя его, решает пить свой ликер «из горла». Это вполне в ее стиле. Она и сигареты предпочитает без фильтра.

В кухне кроме нее еще один человек. Парень в голубых джинсах, майке и темной кожаной куртке. Они знакомятся. Его зовут Барак Обама. Разговор, завязавшийся на кухне, длится до полуночи. Они обмениваются телефонами. На следующий день она приходит к нему домой. Он готовит для нее ужин. Она остается у него на всю ночь. «Я чувствовала неизбежность всего этого», — вспоминает Женевьева.

Отношения с ней были самыми глубокими среди юношеских увлечений Обамы. Ей было 25 лет, и она была старше его на три года. Женевьева вела дневник, впрочем, как и он. Они встречались по четвергам и по уик-эндам. По воскресеньям они пили вместе кофе. Барак решал кроссворды из «Нью-Йорк таймс». Комната Обамы была ближайшей ко входной двери, и Женевьева проскальзывала к нему незамеченной. «Я открывала дверь и попадала в теплое, глубоко личное пространство, где пахло им, его присутствием, его живостью, его привычками, дезодорантом „Брут“, куревом, едой, изюмом, его дыханием», — вспоминает Женевьева.

Алекс Макнир.

С каждой записью в дневнике представления Женевьевы о Бараке все более усложнялись. (Отрывки из этого дневника по книге Маранисса впервые опубликованы в журнале «Vanity Fair» — номер этот уже вышел в продажу.) В записи, датированной 26 января 1984 года, она удивляется тому, насколько Обама старше своих 22 лет. Он очень осторожен и всегда соблюдает дистанцию. (Последнее слово повторяется трижды.) Женевьева признает в нем «сексуальную теплоту», но в остальном натыкается на «острые углы». Слишком разные миры, из которых они вышли. Раса, класс, воспитание.

В своей биографии Обама дает «композиционному образу» своих трех возлюбленных внешние черты Женевьевы, хотя и с некоторыми отклонениями. Женевьева отрицает круг своей семьи, говорит, что Обама намного ближе ей, чем родные. Она, как и Барак, считает себя «аутсайдером» в мире, который их окружает. Он играет в жизни, не раскрывая своих карт, с лицом покериста. Он внимательно «фильтрует» людей своим умом и сердцем. Женевьева все время ощущает даже в самые интимные минуты, что между нею и Бараком стена. Иногда — в лучшем случае — вуаль. Их отношения благодаря ему «где-то под поверхностью, недосягаемые, осторожные, под контролем».

Автор пишет, что в «женевьевский период» (это определение мое) Обама познавал свое место в мире. Он отчетливо не хотел идти в бизнес, но он отвернулся и от левацкой риторики, сомневаясь в ее практичности. Отвергал он и «остатки радикализма» 1960-х годов. Если судить по дневниковым записям Женевьевы, Барак мечтал о «будущем величии», но ради того, чтобы «изменить положение вещей». Как-то, гуляя по Проспект-парку в Бруклине, они повстречали мальчика в костюме Супермена и заговорили об этом феномене. Он вспомнил, что в детстве, живя на Гавайях, любил рассматривать комиксы о супергероях и играть в них. По мнению Женевьевы, «это было сильным архетипом его личности». Но разговор о супергероях вдруг оборвался. «Он не захотел говорить больше об этом».

После того как Женевьева перестала жить в доме своих родителей на Аппер-Ист-Сайде и переехала ближе к Обаме, они стали встречаться чаще, больше у Барака. Когда она говорила Обаме «я люблю тебя», он не отвечал ей теми же словами, а произносил «спасибо». Их отношения все более замыкались рамками их маленького мирка. Барак готовил восточные блюда, чему его научили пакистанские друзья. В связи с этим Женевьева подарила ему поваренную книгу «Радость готовки». Они вместе читали и обсуждали прочитанное. Увлекались произведениями негритянских писателей Майи Анджелоу, Тони Моррисон, Тони Кейд Бамбара и Нтоцаке Шайнги.

Душа Обамы бушевала. Он решал кардинальный для себя вопрос: кто он, черный или белый? Он отказывался от алкоголя и наркотиков. Дисциплинировал себя бегом. Бегал он по Риверсайд-парку. А когда жил в Бруклине — про Проспект-парку. На длинные дистанции он обгонял Женевьеву, а вот в спринте — она его. Это удивляло и раздражало Обаму — как это женщина может победить его?

Влюбленные часто говорили о расовых проблемах. Женевьева называла его «двойным аутсайдером». Он был продуктом двух рас и двух культур. Он говорил ей: «Иногда я чувствую себя обманщиком. Я такой белый. В моем теле вряд ли найдется хоть одна черная косточка». Но, считает Женевьева, «в попытках разрешить эту двусмысленность становится очень ясно, что он нуждался в том, чтобы стать черным». Обама говорил своей подруге о его «юношеском имидже идеальной женщины, которую он тщетно искал, проходя мимо доступных девушек». Женевьеве, естественно, хотелось стать этой идеальной женщиной. Но она понимала тщетность мечты. В мыслях девушки идеалом Обамы была сильная женщина — прямая, с бойцовскими качествами, веселая, опытная и... негритянка. Сама того тогда не подозревая, она набросала в общих чертах портрет Мишель.

В своей биографии Обама рассказывает об одном эпизоде, который как бы предопределил его разрыв с Женевьевой:

«Как-то вечером я повел ее на спектакль одного черного драматурга. Пьеса была очень острая, полная злости, гнева, нашпигованная типичным черным американским юмором. Зрители были в основном черными. Все смеялись, хлопали и раскачивались, как в церкви. Когда спектакль закончился, моя подруга стала говорить о том, почему, мол, черные всегда разгневаны. Я ответил, что это дело нашей исторической памяти. Ведь никто не удивляется тому, что евреи всегда вспоминают холокост. Она сказала, что это другое. Но я ответил „нет, не другое“. Она сказала, что гнев — это тупик. Мы сильно разругались, стоя перед зданием театра. Когда мы подошли к машине, она стала плакать. Я не могу стать черной, говорила она. Я верю, что она согласилась бы стать черной, если бы это было в ее силах. Но это не было в ее силах. Она могла быть только сама собой. А этого было мало».

Женевьева говорит, что это не она, что такого эпизода в ее жизни с Обамой не было. И Обама в книге Маранисса признает, что «театральная история» произошла с его девушкой из Чикаго. Но она важна, ибо объясняет его взаимоотношения с белыми подругами. Обама не стал идентифицировать их в своей биографии «из уважения к ним», а создал, как было сказано выше, их обобщенный портрет.

Осенью 1984 года Женевьева стала преподавать в школе. У нее началась скромная учительская карьера, обещавшая в будущем надежное пенсионное обеспечение. Но Обаму такая жизнь не устраивала. Для него работа не означала обеспечение жизни или будущего. Этим объяснялось его решение уйти с работы в «Businnes International». Барак переехал жить к Женевьеве до Рождества, которое он собирался провести на Гавайях у дедушки и бабушки по материнской линии. По возвращении в Нью-Йорк отношения Обамы и Женевьевы стали разлаживаться. В своем дневнике Женевьева прослеживает процесс отчуждения — от мелких кухонных стычек до окончательного разрыва.

Еще до поездки на Гавайи Женевьева подарила Бараку дорогой белый свитер, чтобы он мог сменить свой старый, в дырках. Барак смутился и отчитал ее за расточительность. Вернувшись с Гавайев, Барак вновь поселился у Женевьевы и стал подыскивать себе комнату. Одновременно он поступил на работу в некоммерческую общественную организацию, созданную знаменитым активистом Ральфом Нейдером. Тем временем отношения Барака с Женевьевой продолжали ухудшаться. «Я оттолкнул ее от себя. Мы начали ссориться. Мы начали драться. Мы стали задумываться о будущем, и оно стало давить на наш теплый маленький мирок». По воспоминаниям Женевьевы, это она оттолкнула Барака, а не он ее. В марте они разъехались. К середине мая разрыв стал окончательным. Вот отрывок из дневниковой записи Женевьевы, помеченный 23 мая 1985 года: «Барак уходит из моей жизни. По крайней мере как любовник, как возлюбленный. Барак избегал эмоциональности в наших отношениях, к чему я стремилась. Я надеялась, что время изменит ход вещей, и он, так сказать, влюбится в меня. Сейчас я думаю о том, что сдержанность Барака — это не просто этап в его жизни, а эмоциональный страх, который будет и впредь делать жизнь сложной для него, даже когда он разберется с ней с возрастом и опытом. В любом случае я не была той женщиной, которая увлекла его. (Эта гибкая, пенящаяся, как шампанское, сильная негритянская женщина где-то поджидает его!)»

Женевьева как в воду глядела...

Перед тем как покинуть Город желтого дьявола, Обама купил на свои сбережения за две тысячи долларов подержанную синюю «Хонду сивик» и покатил на ней в Чикаго навстречу новой жизни и любви. На Обаме был подаренный Женевьевой белый свитер. Это все, что осталось у него от их любви...





Партнеры