Описывать моду словами такое же неблагодарное занятие, как смотреть на бабочку на булавке, вместо того чтобы восхищаться ее полетом в цветущем саду. Слова в моде бессильны. Мода — грандиозная иллюзия и великое шулерство. Честнее всего это передал Андерсен в своей сказке "Новый наряд короля". Поэтому мы старались говорить о жизни, а не о моде. И тут вместо чувственных восторгов получился очень жесткий разговор. Может быть, потому, что мы встретились с Валентином Юдашкиным в мужской праздник 23 февраля. —Я отслужил Отечеству два года. И этот праздник считаю своим. Я поддерживаю отношения с товарищами по службе, мы иногда встречаемся, но чаще созваниваемся. Прожить два года в казарме, нос к носу, вместе есть, вместе спать. Появляется терпение, учишься принимать не только себя, но и окружающих. Но эти годы очень многое определяют в дальнейшей жизни. Я ушел в армию с первого курса института, и у меня это время ушло на то, чтобы обдумать, что делать дальше. Из дома иногда нужно уходить, чтобы понять, что ты сам стоишь. Как вы видите, я все понял. Мое поколение очень серьезно относилось к армии. Мы знали, что мы самые сильные. У нас было собственное чувство гордости... Мы уважали себя, свою страну, и мы знали, что у нас есть долг. Подобное я сейчас вижу в Израиле. Каждый мальчик, каждая девочка, которые достигают определенного возраста, неминуемо попадают в армию. 9 мая я ехал в такси, раздались звуки сирены памяти, которая звучит по всей стране, все люди вышли из машин, движение остановилось. При таком отношении к своей стране никто не может себе позволить иначе поступить. Нам, наверное, не хватает такого отношения к себе, к своей стране. Мы сами себя растоптали, мы себя сами не любим. Мы стыдимся результатов своего труда. Это происходит от неуверенности в себе нового поколения. Дело не склеится, если нет идеологии. На своем опыте знаю, что демократический подход к руководству далеко не всегда успешен. Я уверен, что в мало-мальски серьезных западных компаниях никакой демократией и не пахнет. Это очень жесткая потогонная система, своего рода империя. Там царит культ хозяина. Не потому, что хозяин милый и хороший, а потому, что он дает работу. — У вас в Доме царит культ личности? — Я не хочу, чтобы меня боготворили. Это глупо и смешно. Но уважение, безусловно, присутствует. Я сам могу заменить любого сотрудника своей фирмы. Если ты знаешь, где протекает труба, где не покрашен пол, что творится на складе, вот тогда ты настоящий хозяин. Могу сам взять тряпку и показать, как надо мыть пол. Хозяином я стал потому, что деваться некуда было. Мы все пришли в новые условия. А свое нужно уметь защищать! Я из последних сил пытаюсь быть терпимым и сдержанным. Но я не могу говорить об одних и тех же вещах 20 раз. Я не хамлю, это точно. Но отчитать могу. Хотя я человек привычки, свое рабочее окружение меняю крайне редко. У нас сложные механизмы, многие ассистенты по два года рисуют эскизы в корзину, чтобы понять дух нашего дома. А для этого нужно бывать на наших праздниках, наблюдать закулисную подготовку, где все друг за друга. Думаю я долго, но решение выбираю единственное и верное. Решение принимаю я один. Я своевольный. Не было бы этого качества, не было бы ничего. — А вас традиционно воспринимают как творческий дуэт с женой Мариной. Кажется, что вы витаете в эмпиреях, а жена твердо стоит на ногах и управляет делами... — Это отлично, что нас так воспринимают. Мы вместе начинали. В житейском плане все держится на ней. Но про бизнес так сказать нельзя. Марине приходится трудно из-за того, что я сильно загружен. Например, мне надо рисовать, а на носу официальный прием, тогда она одна представляет нашу семью. Мне совершенно некогда заниматься домом. Рабочий график такой насыщенный, что до мая у меня нет свободных выходных. Путешествия, города, показы, ярмарки, лекции. Даже на общение с дочкой времени не хватает. Гале девять лет, она активно растет и очень скучает по папе и маме. Она радуется любым подаркам: маленькой кукле, шоколадке. На праздники, к Новому году я обычно шью ей платье. Но вообще-то мне нравится, когда она одевается по-спортивному. Мы недавно все вместе ездили в Нью-Йорк, заходили в магазины в Сохо, и мне было интересно, что она выберет. Она не обманула моих ожиданий, ей нравились те же вещи, что и мне. Такие странные длинные юбки, свитеры с большими рукавами, жилетки. Она носит то, что носил бы я, если б мог себе позволить. Общаемся мы обычно на отдыхе. Я отдыхаю так, как Галя с Мариной любят отдыхать. Для них обязательно пляж, солнце. А я в номере с кондиционером. Выглядываю из окна — им хорошо, значит, мне тоже. Потом, как в больнице, пообедал, потом поспал... Галя не гастрольный ребенок. Не люблю, когда дети знаменитостей задирают нос, поэтому я бы очень не хотел, чтобы и с моей дочкой было так же. Я не навязываю ей своей славы. — К чему стремится империя Валентина Юдашкина? — Никогда об этом не задумывался. Все получалось само собой. Пока ты жив, ты ищешь и учишься. Мода — вечный потогонный процесс, который требует новых жертв. Ты всегда должен быть в форме. С возрастом это становится все тяжелее. Если раньше я мог сутками не спать и отдыхать только в самолетах, то теперь сложнее. Мне "Аэрофлот" прислал сводку, что я за последние 4 месяца отлетал 33 тысячи километров. Прошлый год был очень насыщенный. Мы открыли ювелирную и парфюмерную линии. Сейчас мы разрабатываем новые схемы запуска одежды на фабриках через Интернет, снятие размеров по компьютеру. Хотим установить свою сеть между Москвой, Парижем и Миланом. Для нас это совершенно новая история. Весь Дом учится, все в процессе. Мне как художнику компьютер пока не нужен. В моде все идет от живого рисунка. Очень важно восприятие рукотворных вещей. Мы сейчас работаем над летней коллекцией 2001 года, это воспоминания детства, семейная атмосфера, техно уходит, появляется чувство экологической теплоты, женственности. Краски яркие, очень много кустарных, доморощенных вещей. Компьютер тут не заменит художника. Никакой компьютер никогда не почувствует, как упадет акварель. Но вместо 100 эскизов вручную можно нарисовать меньше, а в остальном использовать технику. В январе открыли магазин в Париже. После показа от кутюр ко мне подошли люди и предложили представить марку у них в магазине. Это бутик-мультимарка, там Ферре, англичане и мы. — Историческая миссия быть первым русским кутюрье не трудна? — Если честно, то я достаточно скромно отношусь к тому, что делаю. Но по каким-то косвенным признакам догадываюсь, что меня воспринимают как серьезную персону на международном уровне. Когда газеты стали писать о моих проблемах в Синдикате высокой моды, ко мне в Париже после показа подошел российский посол и спросил, не нужна ли какая помощь. Может быть, они решили защитить меня от мнимой агрессии французов? Тут я понял, что моему визиту придают довольно большое значение. Естественно, что мода — это политика, как и любое искусство. Я думаю, что следующим, кто придет вслед за мной, а им пора бы уже появиться, будет легче. Но на мне лежит колоссальная ответственность, как на первом дизайнере из России такого уровня. Но я никогда не ощущал своей исторической миссии. Я просто делал, и что-то происходило. Я приехал, отработал и уехал. — Зато сегодня вы вполне номенклатурный художник наряду с Глазуновым, Шиловым и Церетели. Как вам такая компания? — Да ладно, я даже никогда и не слышал об этом. Шилова я очень люблю. Мы с ним соседи по улице Герцена. Шилов писал мой портрет. Очень приятно художнику от художника получить такой подарок.
Свежий МК 409