“Не только история русского театра двадцатого века, но и история мирового театра немыслима без Мейерхольда. То новое, что этот великий мастер внес в театральное искусство, живет в прогрессивном театре мира и будет жить”. Назым Хикмет.
Как жаль, что эти слова великого поэта о великом мастере театрального искусства были сказаны в 1955-м, а не пятнадцатью годами раньше!
Прозвучи эти слова тогда, подпишись под ними все те, кто его хорошо знал и работал с ним бок о бок, возможно, и не было бы Дела №537, утвержденного лично Берией и закончившегося приговором, подписанным Ульрихом.
...Чем объясняется невероятная спешка, связанная с арестом Мейерхольда, сказать трудно, но столичные энкавэдэшники даже не стали ждать возвращения Всеволода Эмильевича в Москву, а 20 июня 1939 года взяли его прямо в квартире на набережной Карповки. О том, как это случилось, рассказывает его давний знакомый И.А.Романович.
— Ту ночь он провел в квартире у Юрия Михайловича Юрьева. Их дружба началась еще со времен работы над “Дон Жуаном” в Александринском театре, — вспоминал он. — Накануне вечером Всеволод Эмильевич пришел к Юрьеву поужинать. Он был мрачен и почему-то все время расспрашивал о лагере, вдавался в детали жизни заключенных.
А через несколько часов будущего врага народа посадили в спецвагон и, проведя осмотр на “загрязнения и вшивость”, под усиленным конвоем отправили в Москву.
Вчитайтесь в эти строки дела, и вы поймете не только то, как сочинялись такие документы, но и кто этим занимался.
“Я, капитан государственной безопасности Голованов, нашел: имеющимся агентурным и следственным материалом Мейерхольд В.Э. изобличается как троцкист и подозрителен по шпионажу в пользу японской разведки.
Установлено, что в течение ряда лет Мейерхольд состоял в близких связях с руководителями контрреволюционных организаций — Бухариным и Рыковым.
Арестованный японский шпион Иошида Иошимасу еще в Токио получил директиву связаться в Москве с Мейерхольдом. Установлена также связь Мейерхольда с британским подданным по фамилии Грей, высланным в 1935 году из Советского Союза за шпионаж”.
Всеволода Эмильевича бросили в печально известную Внутреннюю тюрьму, которую в народе называли “нутрянкой”. Там все начиналось с заполнения анкеты арестованного. Я держу ее в руках и, видит Бог, не могу унять дрожи в пальцах: ведь этот леденящий кровь документ был пропуском в самый настоящий ад.
Из этой анкеты мы узнаем, что Всеволод Эмильевич родился в 1874 году в Пензе, по национальности — немец, образование — среднее. Отец, который был купцом, умер, мать — тоже. Жена — Зинаида Райх, актриса. Дети — Есенина Татьяна, 21 год, и Константин, 19 лет. И Татьяна, и Константин — дети Зинаиды Райх от ее брака с Сергеем Есениным. Всеволод Эмильевич — член ВКП(б) с 1918 года.
Через несколько дней начались допросы. Они шли днем и ночью. Уже через неделю следователи добились весьма ощутимых результатов: Мейерхольда вынудили написать собственноручное заявление самому Берии.
“Признаю себя виновным в том, что, во-первых: в годах 1923—1925 состоял в антисоветской троцкистской организации, куда был завербован неким Рафаилом. Сверхвредительство в этой организации с совершенной очевидностью было в руках Троцкого. Результатом этой преступной связи была моя вредительская работа на театре...
Во-вторых. В годы приблизительно 1932—1935 состоял в антисоветской правотроцкистской организации, куда был завербован Милютиной. В этой организации состояли Милютин, Радек, Бухарин, Рыков и его жена.
В-третьих. Был привлечен в шпионскую работу неким Фредом Греем (английским подданным), с которым я знаком с 1913 года. Он уговаривал меня через свою жену, которая была моей ученицей, бросить СССР и переехать либо в Лондон, либо в Париж”.
В принципе следствие можно было заканчивать и дело закрывать, так как Всеволод Эмильевич признался практически во всем, что ему вменялось в вину. Правда, он забыл, что является еще и японским шпионом, но ему об этом очень скоро напомнят.
И все же следствие решило выяснить детали, касающиеся вредительской деятельности Мейерхольда в области искусства.
— Стало быть, троцкисты поддерживали вас материально за то, что вы проводили по их установкам вражескую работу?
— Я старался подорвать основы академических театров. Особенно сильный удар я направлял в сторону Большого театра и МХАТа, и это несмотря на то, что они были взяты под защиту самим Лениным... После 1930 года моя антисоветская работа еще более активизировалась, так как я возглавил организацию под названием “Левый фронт”, охватывающую театр, кино, музыку, литературу и живопись. Мое антисоветское влияние распространялось не только на таких моих учеников, но и на ряд представителей других искусств.
— Кто эти лица? Назовите их! — настойчиво потребовал следователь.
И Мейерхольд назвал. Понимал ли он, что делает? Отдавал ли себе отчет в том, что по каждому названному имени тут же начнется оперативная разработка, что каждый из его друзей может оказаться в соседней камере? Мы еще получим ответы на эти вопросы, а пока что он — воспользуемся тюремным жаргоном — безудержно кололся. Рассказывал, что его влияние распространялось на Сергея Эйзенштейна, который является человеком, озлобленно настроенным против советской власти; про своего ученика Эраста Гарина, который, якобы израсходовав большие средства, сработал фильм “Женитьба” по Гоголю; про режиссера Киевской киностудии Ромма, который поставил фильм по сценарию Юрия Олеши “Строгий юноша”, в котором было оклеветано советское юношество.
Именно этого и добивался следователь: ему нужно было сломать не только физически, но и морально не очень здорового 65-летнего деятеля искусств. Путаясь и сбиваясь, возвращаясь от одних событий к другим, Всеволод Эмильевич причисляет к антисоветски настроенным людям композиторов — Шостаковича, Шебалина, Попова, Книппера, прозаиков и поэтов — Сейфулину, Кирсанова, Брика, Иванова, Федина, а также многих актеров, художников и режиссеров.
Но самое удивительное признание Всеволод Эмильевич сделал на допросе, который состоялся 19 июля 1939 года:
— Я скрыл от следствия одно важное обстоятельство. Я являюсь еще и агентом японской разведки. А завербовал меня Секи Сано, который работал в моем театре в качестве режиссера-стажера с 1933 по 1937 год.
В те времена ни один иностранец не оставался без внимания спецслужб. Под весьма серьезным колпаком находился и Секи Сано. За ним не только наблюдали, но составляли отчеты о его поведении в Стране Советов. На основании этих отчетов была составлена справка, что никаких данных о принадлежности Секи Сано к разведорганам не установлено.
Гораздо сложнее обстояло дело с другим японцем — членом японской компартии и режиссером нескольких театров левацкого направления Иошидой Иошимасу. Своим идейным учителем он считал Мейерхольда, мечтал с ним познакомиться и не придумал ничего лучшего, как пересечь советско-японскую границу нелегально. Иошимасу думал, что его как коммуниста встретят с распростертыми объятиями, но его задержали как самого обычного шпиона.
Допрашивали его, судя по всему, с пристрастием, потому что Иошимасу оговорил всех, кого знал и кого не знал. О Мейерхольде он, в частности, сказал, что Всеволод Эмильевич давно работает на японскую разведку, что в Токио он известен под псевдонимом Борисов и что совместно с Секи Сано он ведет подготовку к теракту против Сталина.
Иошимасу вскоре расстреляли, а его показания подшили к делу Мейерхольда.
Прозрение
Но следователи понимали, что, хотя по советским законам признание является царицей доказательства, суду этого будет мало, поэтому они добывали компромат и на стороне.
Скажем, проходивший по другому делу известнейший журналист Михаил Кольцов чуть ли не на первом допросе заявил, что одним из осведомителей французского разведчика Вожеля был Мейерхольд. Причислил его к членам антисоветско