Что тебе снится, крейсер “Аврора”? Сегодня, в 89-ю годовщину Великой Октябрьской революции…
Может, жалеешь, что тебя использовали вхолостую?
Или, наоборот, переживаешь, что в октябре 1917-го вообще пришлось стрелять по Зимнему…
Накануне 7 ноября репортер “МК” попытался проникнуть в думы “Авроры” и ее команды. Отстояв вахту, отдраив палубу, сварив флотский обед, поработав бок о бок с экскурсоводами, она поняла:
• Что осталось от “Авроры” и где хранится срезанная ее часть;
• Зачем крейсеру добавляли четвертую трубу;
• Что помешало перевести крейсер по каналу в Москву.
Каюта, обшитая красным деревом, удобная шконка, плеск воды за бортом. И чего не спится? Чай не барыня! Вон маршал Малиновский, например, приезжая в Ленинград, останавливался неизменно на “Авроре”, в этой самой гостевой каюте №21.
Ворочаясь с боку на бок, понимаю: давит история!
Говорят, моряки в начале XX века были очень недовольны “женским” названием крейсера.
А государю императору очень даже импонировало имя древней богини утренней зари. Необычное название предопределило необычную судьбу.
Навстречу утренней заре
7.00. Команда “Подъем!” звучит как приговор. Поддев под голландки легкие свитера, по скользкому от инея трапу выкатываемся с матросами на набережную. Бегом марш! За нами с криками несется туча чаек, которых здесь именуют речными воронами. Птички “Аврору” любят, поэтому метят. А на “Авроре” птичек, наоборот, люто ненавидят. Ведь метки пернатых приходится отскабливать ежедневно.
Плетусь в самом хвосте команды. Хватая ртом морозный воздух, подначиваю срочника Серегу: “Для чего матросы на “Авроре”?” Слышу: “Охраняем корабль, поддерживаем механизмы в рабочем состоянии”. Не унимаюсь: “За неделю на крейсере бывает до тысячи туристов. Роль мятежных матросов разве не играете?” Служивый отмахивается: “Такой задачи не стоит!” Оба понимающе улыбаемся, потому как знаем: матросы в бескозырках и черных бушлатах несомненно создают колорит на крейсере. Любого из срочников и мичманов — хоть сейчас на подиум: все как один стройные, плечистые, с правильными чертами лица. “А как же иначе. На наших ребят смотрит весь мир!” — чеканит заместитель командира корабля Валерий Кривцун.
Отбор на “Аврору” всегда был будь здоров! Раньше на крейсер попадали служить по комсомольским путевкам: отличники, спортсмены, активисты. Ныне в Ломоносов, на распределительный пункт, отбирать “молодняк” выезжает лично боцман.
— Практически все матросы у нас со специальным средним образованием, — выдыхает бегущий рядом Василий. — Набор идет из разных регионов: Урала, Сибири, Нижнего Новгорода…
Впереди, где от Невы берет начало Большая Невка, маячит “припаркованная” “Аврора”. Подбегая к стальной 6700-тонной махине, отмечаю с удовольствием: “Зарядке конец!” Не успеваю на полусогнутых подняться по трапу, как слышу над ухом: “Упали на кулаки, отжались!”
Утыкаясь подбородком в палубу, вяло отмечаю: прямо напротив “Авроры” вид на исторический центр перекрыл 20-этажный бетонный монстр.
На палубе отбивают склянки. Восемь утра. Только когда матросы, как при аврале, мухами пикируют в черный проем, понимаю: завтрак! Пытаюсь следом за срочниками так же лихо съехать на локтях по перилам трапа и… оказываюсь на пятой точке. Поднимаясь, натыкаюсь лбом на плафон. “Подныривай!” — кричит следом мичман Володя, и я чудом увертываюсь от нависающей трубы.
С камбуза тянет топленым молоком. Кок Дима раскладывает по мискам гречневую кашу, сваренную на сгущенке. К чаю с сахаром идет хлеб и масло. Это только на торпедных катерах и подводных лодках добавляют к обычному рациону воблу, шоколад и сухое вино. Здесь все проще
“Факинг революшн!”
9.00. На юте выстраивается команда корабля. Звучит сигнал горна, по флагштоку плывет Андреевский флаг.
С матросом Александром мы заступаем на вахту у трапа, которая продлится три часа. С Финского залива дует стылый ветер. Очень хочется поднять воротник. “Не положено!” — чеканит напарник.
Вход на корабль будет открыт только через час. А пока Саша просвещает меня относительно внутреннего сленга: “Табуретка — по-флотски это банка, веник — голяк, тряпка — ветошь, воротник — гюйс, столбик — пиллерс, вешалка — тромпель, двери — броня”.
Рядом расхаживает в драповом пальто Ильич. У вождя мирового пролетариата галстук в горошек, на лацкане — тряпичная красная гвоздика. Потирая замерзшие уши, он, нарочито картавя, кричит:
— Вегной догогой идете, товагищи!
— Это Никитич, — объясняет напарник. — Между прочим, доктор наук. Фото с ним стоит 50 рублей. Но бывает, что отхватывает и 100 долларов, когда, по его словам, “поганку заворачивает” — устраивает на английском диспуты с иностранцами.
Нас же продолжают дергать каждую минуту: “Когда откроется музей?”, “Сколько стоит билет в машинное отделение?”, “Можно ли пальнуть из пушки?” А одна из девиц на полном серьезе спрашивает: “Аврора — это корабль или подводная лодка?”
Нам не раз предлагают приложиться к фляжке с коньяком. Один толстяк даже толкает тост: “Женщина нужна мужчине, как якорь кораблю. Выпьем же за крейсер “Аврору”, у которого их четыре плюс 2 запасных!”
Когда турист отчаливает обстреливать корабль фотоаппаратом, Саша объясняет:
— На самом деле “Аврору” удерживают четыре “мертвых” якоря — баки крепятся к трехтонным кубам бетона, лежащим на дне Невы. Есть еще два собственных становых якоря и один запасной.
10.30. К трапу один за другим подкатывают автобусы с туристами. Вглядываясь в лица посетителей, повторяю про себя: “Отсекать людей излишне беспокойных, суетливых, с неадекватным поведением. Не пропускать на борт посетителей с большими сумками и рюкзаками”.
Через час от снующих людей начинает рябить в глазах. Каждый второй желает с нами сфотографироваться. Как заведенная, я бубню: “Извините, не положено!”
Когда два подвыпивших шныря пытаются перелезть через ограждение, хочется вцепиться им в волосы. Напарник терпеливо осаждает нарушителей: “В нетрезвом виде вход на корабль воспрещен!”
— Факинг революшн! — кричат нам в лицо два надувшихся пива немца.
Последние полчаса вахты я, как механическая игрушка, машинально говорю: “Нет!”, “Нельзя!”. Невпопад киваю… Часового, шагающего нам на смену, встречаю как родного. И тут же подныриваю под канат: с военной территории “Авроры” перебазируюсь на гражданскую ее часть.
Роковая шестидюймовка
Медный колокол звучит как сигнал к отправлению! Над трубами то ли густой туман, то ли клочья черного дыма. Порыв ветра. Вибрирует палуба. Отплываем? Назад, в 1917 год? Около бакового шестидюймового орудия, которое пальнуло в ночь восстания по Зимнему, встаю как вкопанная. Еще не старый мужчина в распахнутом пальто цитирует Маяковского: “Поверху воздух как будто взорван…”
— К