Жизнь опасней Волкодава

Лауреат “Русского Букера” Александр Иличевский: “Я умирал от страсти, как муха на полоске сладкого яда”

Преодолевать опасности — его природный дар. Рюкзак, палатка, лодка — проверенное снаряжение. Очень высокий и сильный, по-мужски закрытый, он позволяет себе неожиданный лирический вскрик внутри романного сюжета, если в этой точке кипения событий подступило к горлу запоздалое объяснение в любви. Персонажи романов многое позаимствовали от личности автора: талант прозрения, интуицию, чувственность и муки сердца.

“С наукой расставаться было трудно”

Повернуть разговор с Александром Иличевским в сторону личных страстей — напрасная затея. Ищите все это в его романах между строк. В самой атмосфере “Матисса” и “Ай-Петри” кроется растворенная ярость горячего темперамента романиста.

Он пришел в литературу не из филологии. Точные науки приучили любопытного физтеха к поиску скрытых закономерностей, объединяющих все живое, земное и поднебесное. В долгих и длинных пешеходных и прочих путешествиях в прикаспийских ли просторах, в таежной ли глуши он развил в себе медленное, “параболическое” зрение, и все увиденное и понятое сотворило с ним невероятное преображение: откуда-то вплывали в сознание редкие слова. К солнечному сплетению подступали “огромные кольца счастья”. Эти видения разрешались стихами. А потом изменили его судьбу.

На меня сильное впечатление произвел его “Матисс”, и я написала о нем в “МК”. Была рада, что он принес Иличевскому лауреатскую премию “Русский Букер-2007”. Роман “Ай-Петри” покоряет лиризмом и психологическими тонкостями чувственных взаимоотношений. Я напросилась к Александру Викторовичу в гости.

— Почему вы отказались от судьбы ученого? Многие физтехи из моих знакомых без шума и крика покинули разграбленную Россию и прижились за рубежом. Легко ли было вам бросить науку?

— С наукой, конечно, расставаться было довольно трудно. Хочешь не хочешь, но обстоятельства понуждали. Если спортсмен в течение длительных тренировок формирует, наращивает мышечную массу, а потом вдруг резко бросает тренировки, то в нем происходят какие-то гормональные и прочие сдвиги. То же самое с наукой происходило. Определенные участки мозга в течение десятка лет развивались совершенно в ином направлении, чем филология.

— Вы рвали по живому?

— Да, сначала я ставил некие блокировки: запрещал себе читать научную литературу. Тут такая закономерность: ее чтение меня увлекало слишком сильно. Если бы я вновь стал вчитываться в эти труды, то у меня зажегся бы прежний азарт. Я это про себя знал. Сейчас, уйдя из науки, я сумел достигнуть ровного состояния; научный азарт во мне несколько потух, и я снова возвращаюсь с удовольствием к науке, расширяю свой кругозор. Приятно, что во мне крепко проросло физико-техническое образование.

— Вы работали в Израиле и в Америке. Как там оказались?

— Профессией физика я зарабатывал деньги. В 90-е годы, когда погасло противостояние стран, возникшее в период “холодной войны”, фундаментальные науки перестали финансироваться. Они угасали как в России, так и в Америке. У нас это произошло как следствие общей разрухи, а там переходили к новым технологиям. Когда в 91-м я заканчивал пятый курс “физтеха”, в Институте теоретической физики имени Л.Д.Ландау в городе Черноголовка оставались только семь действующих сотрудников! Остальные 70 уже были за границей. А мне хотелось заниматься наукой, и потому я решил примкнуть к дорогому мне научному сообществу. Сначала я учился в аспирантуре в Израиле, а потом вернулся в Москву, чтобы вместе с родителями уехать в Америку. Теперь они живут в Калифорнии, в Сан-Франциско.

— И как же вы расстались с ними?

— А мы не расстаемся. Постоянно звоню им. Они приезжают сюда и живут в Москве по полгода. Отец с мамой уже на пенсии.

— Родители обняли “букеровского” лауреата?

— Еще нет. Надеюсь, к весне приедут.

“Когда обижают, хочется взять рапиру”


— Теперь я знаю, что это не вы, а ваш герой в “Ай-Петри” пробрался через персидскую границу в медвежьих лапах...

— Сюжет не сказочный, а скорее житейский. Я был хорошо знаком с замечательным пограничником. Он провел на опасном рубеже с Персией 25 лет. От него я услышал много совершенно замечательных историй. В романе использовал случай, когда шпион перешел границу, приспособив к ногам лапы от чучела медведя. Олени, изюбры, медведи спокойно и беспрепятственно пересекают границы. И наш шпион перехитрил пограничников.

— Но вы сами добровольно перешли границу из надежной теории в литературную неопределенность. Ученый не тешил себя иллюзиями, что там все проще и солнечнее?

— Я отдавал себе отчет в том, что пишу нечто, чем явно не заинтересуются издатели, поскольку видел, что нынче читают. Я мог представить свои вещи опубликованными в Европе.

— А предлагают издать?

— Сделано достаточно много предложений, но ведь никто не знает, когда это произойдет. Пройдет и год, и полтора… Там увидим.

— В литературе не существует абсолютной истины. Все оценки успеха относительны. Читатели и критики часто не совпадают со вкусами авторов, а иногда просто не умеют внимательно вчитываться в текст. В частности, в “Матиссе” многих ослепляет или утомляет блеск вашей длинной фразы, раздражают зигзаги сюжета. Получив “Букера”, вы сразу стали мишенью для хищно стреляющих “гигантов мысли”, сетевых ерников, желчных завистников и просто дураков. Все это выбивает вас из колеи?

— Нельзя сказать, что все это прошло для меня безболезненно, — темперамент у меня такой…

— Взрывной?

— Точнее — спортивный, азартный. Когда меня особенно обижают, мне хочется дать сдачи или взять рапиру. Но в конечном итоге понял, что все эти упреки никакого отношения к литературе не имеют. Я не видел в этих наскоках никакого теоретического рассуждения, на которое можно было бы реагировать. Но главная причина моего неудовольствия в другом: у нас в принципе нет экспертного сообщества. Оно есть на Западе. У нас нет таких мощнейших критических изданий, как в Нью-Йорке. В Америке существуют даже рецензионные институты, а в их изданиях невозможно встретить голословные высказывания малообразованных крикунов. Там даже есть уникальная рубрика — “Рецензия на рецензию”.

— В любви к доказательности и обоснованности критических суждений слышится голос фундаменталиста.

— Да, человеку, пришедшему в литературу из науки, кажутся облегченными такие оценки. Если ты решил какую-то задачу, то молодец, а если нет — слабак. Мне даже кажется, что наши критики вообще не читают вещи, о которых пишут с легкостью необыкновенной. Многим критикам книга представляется нелюбимой женой, с которой хочешь не хочешь приходится вместе жить и мириться, а иногда просто хочется отравить.

— Иличевский с хорошими бицепсами, его запросто не повалишь.

— Да я перестал реагировать на всякие наскоки. Чувствуешь: пишущий рецензии до того замылен бесконечным чтивом, что для него другая литература не существует. Что от него ждать?

“Шатались под землей четыре дня”