Зрители — такие же, как он, товарищи по несчастью, доктора и самые близкие.
Занавес — не тяжелая пурпурная ткань, а беспомощные слова врачей: “Нужно надеяться”.
Уже полтора года Театр на Таганке живет без Семена Фарады. Как только любимого артиста выписывают из больницы домой, он звонит на работу и говорит, что скоро вернется на сцену.
Его ждут, но он снова не выходит.
“Через трогательную маску непутевого человека проступают черты его собственного характера, его собственной судьбы”, — написал когда-то про своего близкого друга известный писатель-сатирик Григорий Горин. Вернувшись с похорон самого Горина, Семен Фарада заперся дома. Он ничего не говорил, не плакал, переживая свою боль внутри, а на следующий день просто рухнул на пол. У него отнялась правая половина туловища, он больше не мог сказать ни слова. “Инсульт”, — увозя актера на “скорой”, поставили малоутешительный диагноз врачи. С тех пор он сменил уже девять больниц...
Об этой встрече мы договаривались несколько месяцев. “Сенечке опять плохо, я еду к нему”, — грустно говорила мне жена Фарады Мария Витальевна. “Ой, ну кажется, его скоро выпишут! Подождите еще немножко”, — утешала она скорее саму себя еще через пару недель. А потом — снова: “Сенечка опять плох”.
Я уже и сама не понимала, почему с такой настойчивостью добиваюсь этой встречи. Может быть, потому, что лет пятнадцать назад, будучи школьницей, занималась в его театральном кружке и тихо млела, когда он травил анекдоты или корчил смешные рожи, по-отечески одобряя наши более чем скромные актерские потуги. А может, потому, что по-человечески было обидно, когда наших великих актеров в тяжелую минуту все вдруг забывают. Вот и теперь — весь январь из “ящика” несется его задиристое “У-но мо-ме-н-то!!!” и беспомощное: “Люди! Ау!”, а о самом актере уже давно не вспоминают...
— Когда Сеня чуть отошел от инсульта, то попросил, чтобы я сняла со стены все фотографии — и его, и наших друзей. Я аккуратно сложила их в стопочку, — рассказывает Мария Витальевна. — Сейчас я понимаю: наверное, это был жест отчаяния. Сенечка и до болезни был мнительным, трагически воспринимал действительность. Это на людях и в кино словосочетание “Семен Фарада” означало улыбку и смех. Дома он, как Чарли Чаплин, чаще замкнут и задумчив.
Вот и я думаю: судьба, наверное?
Из книги Семена Фарады “Уно моменто!”
Семен Фарада (правда, тогда он был еще Сеней Фердманом) учился в Бауманке, на энергетическом факультете, хотя мечтал стать артистом, но его мама, по профессии фармацевт, была категорически против. Считала, что лицедейство — это несерьезно. То ли дело инженер... Против была судьба: “непутевого Сеню” то и дело пытались отчислить за задолженности и безудержную любовь к самодеятельности. В результате неудачливый второкурсник загремел в морфлот. Но драить палубу и болтаться в море ему не пришлось. Мудрые матросы использовали его по назначению: в краснознаменном ансамбле Балтийского флота он руководил эстрадной группой, в которой был единственным исполнителем. Командование флотом смеялось до слез, когда он выступал со своими миниатюрами. В результате Фарада вернулся со службы с двумя рекомендательными письмами: к Юрию Завадскому и Аркадию Райкину. Путь к Мельпомене был открыт, но что бы сказала мама?.. Образцовому сыну пришлось с грехом пополам закончить обещанный ей вуз и с дипломом инженера-механика по котельным установкам поступить на работу в конструкторское бюро аэропорта “Внуково”. “Мучиться” пришлось недолго: через год его как лауреата конкурсов студенческой самодеятельности пригласил к себе Марк Розовский — в Театр-студию при МГУ “Наш дом”. Здесь было много “нездешних”: врачи Аркадий Арканов и Григорий Горин, инженеры Аркадий Хайт, Александр Курляндский, Александр Филиппенко, Владимир Точилин, выпускник энергетического института Илья Рутберг... “Убойный” коллективчик проводил “Вечера русской сатиры”. Здесь ставились искрометные спектакли, больше напоминавшие капустники. Фарада требовал серьезных работ, но Розовский давал ему только комедийные роли:
— Старик, на твоем лице написано: для тебя нет серьезных ролей, — не уставал повторять неугомонному Сене режиссер.
Так родился образ дурашливого озорника с большими, умными и печальными глазами. Братство веселых, легких, талантливых людей просуществовало недолго: карнавалом пролетело восемь лет, и студию закрыли.
Потом в жизни Фарады случился Театр на Таганке. Юрий Любимов не прогадал, взяв в штат непрофессионального актера. Почти в каждой премьере для него находилась роль — не главная, но яркая и запоминающаяся. Понеслось вереницей: второй Бог в “Добром человеке из Сезуана”, Несчастливцев в “Бенефисе”, сваха в “Женитьбе Бальзаминова”. “Мастер и Маргарита”, “Живой”, “Владимир Высоцкий”, “А зори здесь тихие”, “Десять дней, которые потрясли мир”...
С успехом на театральном поприще не могла смириться одна мама. Только через несколько лет его работы на сцене Таганки она пришла на спектакль и — неожиданно приняла. Поняла: судьба, наверное...
Из книги Семена Фарады “Уно моменто!”
Не было бы Таганки — он не встретил бы ее. Типичный еврейский мальчик, он больше всего на свете любил мамочку. Вот и проходил до сорока лет в холостяках. Но актриса Мария Полицеймако, которая уже успела побывать замужем и родить сына, обладала главным качеством — не мешала сумасшедшей сыновней любви. Наоборот, понимала и ценила его за такую преданность, потому что сама обожала свою мать.
Когда они поженились, то решили объединить семьи. Мария (родом из актерской семьи: отец — народный артист СССР Виталий Полицеймако, мать — известная артистка Ленинградской филармонии Евгения Фиш) продала квартиру матери в Питере, Семен — свою в Москве. И они купили одну большую, на Садовом, где поселились обе мамы, “молодожены”, сын Полицеймако от первого брака, а вскоре появился маленький Мишка. Наступила идиллия. Ей было 39, ему 43.
— Когда я родила Мишу, он чуть не умер от счастья, — рассказывает Мария Витальевна. — Помню, как после рождения малыша у меня начался мастит, и он в перерывах между репетициями бегал за молоком. Володя Высоцкий был единственным из наших актеров, кто имел доступ к валютным магазинам. Когда он увидел, что на Сене нет лица — так он переживал за Мишку, — купил нам в “валютке” банку сухого датского молока, которого нам хватило на несколько месяцев.
Он отдавал сыну все свободное время. Научил играть в футбол, возил в музыкальную школу. Боролся с его детской аллергией и возил в Коктебель. Под его давлением Мишка и школу закончил, хотя очень сопротивлялся. Сегодня Михаилу 25 лет, и он работает в Российском академическом молодежном театре. Уже по собственной инициативе закончил ГИТИС и повторил папину с маминой “лав стори”: свою “вторую половинку” Ольгу Миша тоже первый раз увидел на сцене своего же театра. А вот фамилию он взял матери.
— Отец настоял, — объясняет жена. — Чтобы меньше проблем в жизни было, как у Сенечки в свое время. Ведь Фарада — это псевдоним.