Длинное развевающееся по ветру пальто, волосы по плечи, он был похож на вырезанного из фанеры композитора Рубинштейна, стоявшего в витрине музыкального магазина на улице Пикк в Таллине.
Мне рассказывали, что когда-то он считался прекрасным музыкантом, но после болезни оставил свои занятия и работал ночным сторожем в мастерских.
Видимо, он действительно любил музыку, иногда из-за забора доносились звуки рояля. Плыла над уснувшей улицей “Фантазия-экспромт” Шопена.
А иногда он играл на духовых.
Звук трубы, пронзительный и требовательный, врывался в мою комнату, разрывал сон, и я вскакивал, спросонья ища гимнастерку и ремень на стуле рядом с кроватью и нащупывая босыми ногами сапоги.
Потом я просыпался и видел свою комнату. В свете уличного фонаря переливались корешки книг на стеллаже, а Антон Павлович Чехов добродушно глядел на меня со стены, словно говоря:
— Ну, чего всполошился, ложись и спи.
...Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступаю в ряды Вооруженных сил, принимая Воинскую Присягу, торжественно клянусь...
Над плацем солнце, ветер шевелит тяжелое знамя.
Я клянусь перед строем своих товарищей, перед этим боевым знаменем, перед огромной страной, лежащей за забором военного городка.
Прочитав текст, я поворачиваюсь кругом, прижимая автомат к груди, расписываюсь в огромной красной книге, строевым шагом подхожу к знамени, опускаюсь на колено и целую его тяжелый шелк.
Присягу я принимаю второй раз, два месяца назад я проделал все это на Суворовском проспекте в Ленинграде.
Правда, через пять дней меня вызвали в строевую часть, где ознакомили с приказом о моем отчислении из училища...
— Меня в какой округ, товарищ подполковник? — спросил я.
— Да в том-то и дело, сынок, что в Москву в распоряжение райвоенкомата, — сочувственно сказал круглый лысый подполковник с погонами административной службы.
— Ты, как приедешь в Москву, в армию просись, в училище тебе пока хода нет. Сам знаешь, что у тебя с отцом.
Я получаю запечатанный пакет с документами, прощаюсь с подполковником и иду в финчасть получать проездной литер.
В Москве мы с дядькой идем к его другу военкому. Он смотрит документы и говорит:
— Все наборы прошли, пиши заявление о добровольном вступлении в армию. Попадешь в часть, а оттуда мы тебя отправим в училище, только не слишком престижное.
Конечно, мы волнуемся. Конечно, расспрашиваем ребят-сержантов из старшей роты, как нам быть.
Над нами никто не смеется, и ребята дают дельные советы, показывают, как лучше наматывать портянки, как крепить поудобнее целую кучу мешков и подсумков, чтобы они не мешали во время броска.
— Главное, — говорит сержант Головин, — во время движения думайте о чем-нибудь приятном. О фильме, который недавно видели, о доме, о девушке. И не бойтесь ничего. Помните, товарищи вам помогут.
И вот наступило утро марш-броска. Целый вечер старшины укладывали нам в вещмешок и подсумки мешочки с землей, чтобы мы несли положенные бойцу сорок килограммов груза.
Наш взвод ведет сержант Головин, это его первая командирская практика.
— Попрыгаем, — командует он.
Мы прыгаем, чувствуя, как стучат по спине и бокам вещмешок, подсумки, фляжки, подсумки с дисками для ППШ.
Сержант обходит строй и приказывает затянуть или ослабить ремешки, короче, как опытный конюх, подгоняющий сбрую на конях.
Суетятся посредники с белыми лентами на рукаве. Ротный обходит строй.
— Становись! Рота, равняйсь! Рота, смирно! Шагом марш!
Мы шагаем к воротам, именно отсюда начинается старт.
— Завтра марш-бросок для молодых, поведете второй взвод, это будет засчитано за командирскую практику, а то слишком много времени проводите на соревнованиях. И помните, сержант, результат, как всегда, засчитывается по последнему.
Утром иду на физзарядку, знакомлюсь со своим взводом. Упражнения делают нормально. Они тоже с любопытством разглядывают меня.
После занятий напоминаю им, что к финишу — воротам — мы должны прийти монолитной группой, наш результат будет засчитан по последнему.
Час вожусь с парнем двухметрового роста, маменькиным сынком, учу его самому простейшему навыку — наматывать портянки.
Уходя говорю:
— Попрошу всех побриться. Потом поймете, почему.
Тайный ход в заборе у нас был, и я очутился на воле в тихий калининградский вечер. Патрулей, на мое счастье, не оказалось, и я беспрепятственно достиг танцплощадки.
Вот здесь-то и был настоящий праздник жизни. Сборный оркестр жарил “Розамунду”, под которую лихо плясали солдаты, курсанты-артиллеристы, ребята из училища береговой обороны, матросы и несколько офицеров. С женщинами в городе дефицита не было, потому как тогдашний всесоюзный староста Михаил Иванович Калинин в добровольно-принудительном порядке заселил город девицами из всех регионов страны.
Я присмотрел вполне симпатичную барышню, подошел к ней и пригласил на танец. Она несколько презрительно взглянула на мои погоны с широкими лычками, но все же милостиво кивнула головой.
С ней мы поплавали в “Брызгах шампанского”, затем попрыгали в фокстроте “Рио-рита”. Потом ее у меня свел какой-то орел-балтиец, и вновь она попала в мои объятия только в последнем танго “Караван”.
Когда музыка замолкла, я, как и подобает военному кавалеру, лихо предложил своей партнерше проводить ее. Она опять презрительным взглядом окинула лычки и выцветшую гимнастерку и, расставляя все по своим местам, ответила:
— Ишь, скорый какой, вы всего сержант, а я педучилище закончила.
Социальная грань была проведена предельно точно, и непробиваемая стена вознеслась между нами.
Я собрался уже отвалить в расположение, как меня окружили мои кореша из училища береговой обороны.
— Пошли с нами, здесь клубарь рядом, там сейчас кинофильм “Весна” начинается, и у нас лишний билет есть.
Их была целая компания, с веселыми милыми девушками. И мы пошли в клубарь, и я раз в пятый смотрел “Весну”.
Видел до боли знакомые улицы, прекрасных женщин, танцующих в варьете, следил за волшебной магией кино.
И был я не в калининградском клубе, а в том доме, на съемочной площадке рядом с красивыми женщинами и хорошо одетыми мужчинами.
Потом мы провожали девочек. И это было необходимо, так как практически никакого города Калининграда пока не было.
Был лежащий в развалинах Кенигсберг. А развалины — место опасное, особенно ночью.
Потом я быстро помчался в часть. Рассвет уже вовсю пробивался в город, но я все же успел пролезть в дыру, переодеться у Сашки и без приключений добраться до расположения.
Мой кореш, дежурный по роте Витя Рогов, сказал:
— Ну, ты и дал, до подъема час. Ты койку не разбирай, если что, я скажу, что ты на тренировку ушел. Иди в каптерку спать.
Я проспал физзарядку, утренний осмотр, завтрак.
Разбудил меня Витька только перед построением.
Я сполоснул в туалете заспанную рожу и встал в строй.
Наш взвод отправлялся на учебное поле работать с грозным оружием СПГ (станковый противотанковый гранатомет). Эта труба весила более сорока килограммов, и на стрельбище ее обычно носили вдвоем.
Обучал нас капитан Тимофеев, тонкий в талии, под