Каждый день он наматывает по улицам девять километров и подтягивается по 60—70 раз. “Жизнь — борьба, а борьба — жизнь” — это его девиз. Ходить для него — мука, сидеть тоже. Но он знает: стоит остановиться, и жизнь остановится. А этого он себе позволить не может, потому что живет не только ради себя и своих близких, но и еще ради одного человека: 10-летнего, больного и абсолютно чужого ему мальчишки, поверившего в то, что и он, как дядя Саша, когда-нибудь сможет ходить.
— Ванечка, ты разговаривать-то разговаривай, но и упражнения делай, — поддерживая пацаненка за ватные ножки, командует инструктор Наташа. Тот согласно кивает головой и начинает усердно пыхтеть.
Ванечка может закидывать свои ножки за спину, завязывать их узлом, он может делать с ними все что угодно, кроме одного — он не может ходить. Впрочем, в Центре реабилитации последствий травм позвоночника по методу Валентина Дикуля, где уже полтора месяца занимаются с этим ребенком, мало кто обходится без посторонней помощи. Здесь заново учат ходить и взрослых, и детей. Правда, к Ванечке Котерову это не относится — он никогда не мог этого делать.
— Раньше у меня ноги были твердые, как камень, и ничего не чувствовали. А сейчас мягкие, даже мерзнут иногда, — довольно улыбается мальчишка.
Ванечка Котеров — чудесный, симпатичный, умненький ребенок — сирота. Его родители, когда узнали, что у их сына тяжелейшее заболевание, тут же написали отказную. Спинно-мозговая грыжа — самый распространенный после гидроцефалии врожденный порок нервной системы. Ученые до сих пор не знают, почему у вполне нормальных и здоровых женщин появляются такие дети, называя среди причин и банальную простуду у будущей матери, и плохую экологию.
— Такие больные часто погибают от почечной недостаточности, у них не работают мочеполовые органы, и поэтому происходит постоянное отравление организма. Сколько они проживут, зависит только от того, как за ними ухаживают, — говорит Маргарита Таркш, главный врач Московской областной детской психоневрологической больницы, где сейчас лежит Котеров.
Ванечка, как и большинство малышей-отказников, тут же попал в группу риска. “Жалко мальчишку”, — горевали нянечки Дмитровского детдома, наблюдая, как деловой карапуз с неестественно большой попкой пытается опереться на свои стебелечки и сразу же падает. Ванечка им улыбался и снова старался встать — он же не знал эту страшную фразу, что рожденный ползать ходить не может...
Людмила Евгеньевна Гарцева — верующая, поет в церковном хоре. Ванечка называет ее бабушкой. Она увидела его в детдоме, когда в очередной раз привезла отказничкам гостинцев, и внезапно поняла, что уже никогда не сможет этого мальчишку забыть. Она забирает его домой, возит по врачам. Так же бескорыстно Людмила Евгеньевна в свое время помогала воинам-“афганцам”. Занимаясь с Ванечкой, она однажды рассказала ему историю про летчика, которого очень хорошо знала. Ему, как и Ванечке, тоже сказали, что он никогда не сможет подняться.
— Видели бы вы нашу “восьмерку” (вертолет “Ми-8”. — Е.М.): тут дырка, там заплатка. Ведь не было ни разу, чтобы нас не обстреляли, а защиты никакой — лишь небольшие металлические щиты. Боялись, конечно, что нас подобьют, но солдат-бедолаг с тропическими болячками, если честно, боялись еще больше.
8 декабря 1986 года они снова вылетели в горы.
— Этот день... Мне до того больно и обидно вспоминать, аж душа кричит... — Дундич отворачивается и судорожно смахивает огромным кулаком предательскую слезу. — Да и не помню я ничего — только взрыв. И пустоту.
Их подбили из “стингера” неподалеку от Кабула, когда капитан Дундич заходил на посадку. Экипаж вместе с машиной кувыркался по ущельям до тех пор, пока не уперся “лбом” в землю. Штурман и борттехник, слегка обгорев и заработав лишь пару шишек, вылезли из кабины самостоятельно. Дундича, скрюченного и окровавленного, за несколько минут до взрыва вытащили из вертушки десантники.
Дальше — стандартный маршрут, который проходил каждый раненый в Афгане: эвакуация в Ташкент, а уже оттуда в профильный госпиталь. Дундич пришел в себя через три дня.
— Белые стены, белые простыни и девушка, тоже в белом. Неужели я уже в раю? — удивился он. — Первая мысль — не чувствую ног. Неужели?..
— Ой, Саша проснулся, — обрадовалась фея.
— Покажи, сука! Ноги покажи!!! — заорал он на медсестру. Та откинула простыню.
Фу... На месте.
На крики сбежались доктора. “Ничего страшного, Санек. Просто ты немного поломался”, — успокоили они Дундича и вкололи ему очередную порцию наркотических лекарств.
Лишь много лет спустя военные врачи признали: если бы в первые недели в Кабуле и Ташкенте Александра не только обкалывали наркотиками, но и переворачивали хотя бы каждые три часа, дальнейшее лечение было бы намного эффективнее.
— Меня кормили с ложечки, я ходил под себя и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Зачем мне такому жить?! У меня начался психоз, хотелось повеситься или отравиться. Даже попытался это сделать, — усмехается теперь Александр.
А дома, в Алма-Ате, о его состоянии вообще ничего не знали — Дундич запретил писать жене и маленьким сыновьям о ранении. Ольга разыскала его сама.
Что она ему говорила: что любит? Что жить без него не может?
Он не слушал. Он ничего не хотел знать.
— Тебе всего 28 лет, ты встретишь другого мужчину, начнешь жизнь сначала, — твердил он ей. — Со мной все кончено. Я калека и никогда не смогу подняться на ноги.
Она устала ему возражать. Просто встала перед ним на колени и опустила голову.
— Тут меня словно ушатом воды обдало. Мать твою, что же я делаю?! За окном зима, жуткий холод — как сейчас помню — и я, весь в железках и гипсе, твержу ей как идиот: “Иди, устраивай свою жизнь”. В общем, во мне словно все перевернулось: у меня же двое сыновей, я должен жить — хотя бы ради них.
А по госпитальным коридорам разъезжали в инвалидных колясках такие же, как он, калеки-“афганцы” с бутылками водки в руках. Делая приличный глоток, они орали на шедших им навстречу врачей: “Чем ты мне можешь помочь? Может, я хочу быстрей умереть?!”
И они умирали — через месяц, через год, через пять. Спивались потихоньку дома, нередко доводя своими истериками и болячками близких до крамольной мысли: “Уж поскорей бы...”
“Нет, я так не хочу, — решил Дундич. — Я буду жить”.
— Что ж, откинем все нюансы, займемся делом, — поверил ему Константин Бурмистров, тогдашний начальник нейрохирургического отделения Подольского