“Здесь нет женщин, есть только сотрудники”
Каширский “пятак”, официально ФГУ ИЗ-50/5, громоздится на возвышенности, в самом центре старого города, — там, где обычно ставят церковь. У здания старинной кладки не купол, а сторожевая вышка. Еще засветло над запреткой зажигаются прожекторы. Над Каширой всходит слепящее “зоновское” солнце.
Притормаживаю около таблички “Запретная зона! Проход запрещен! Нарушители подвергаются административному наказанию”. Нажимаю на звонок. Дверь служебного входа бесшумно отъезжает, я ступаю в зазеркалье — на территорию режимного объекта. Здесь все как в черно-белом кино. За метровыми стенами мир теряет краски.
Рассчитан изолятор на 250 мест, а содержится в 57 камерах 354 подследственных, перелимит — 104 человека. И это в нынешних подмосковных “субтропиках”!
7.30. До развода караула остается 15 минут. Натягиваю приготовленную форму: голубую хлопчатобумажную рубашку, узкую юбку, повязываю галстук-бабочку. Выясняю, что пилотка из-за жары временно упразднена.
Рядом натягивает тяжелые берцы коренастая Люба. Женщин-контролеров в СИЗО — 68%. В отличие от меня она заступает на охрану внешней территории следственного изолятора. Для этого караула поблажек никаких нет: все женщины наглухо затянуты в камуфляж. Когда выражаю дамам сочувствие, меня резко обрывают: “Здесь нет женщин, есть только сотрудники”.
— Макияж не возбраняется?
— Приветствуется! Мы же лицо изолятора, — говорит моя наставница — старший прапорщик первой категории Маргарита Фарафонова. — У подследственных жизнь и так несладкая, еще и мы страшными придем на работу.
7.45. В комнате, которую по старинке называют “ленинской”, дежурный помощник начальника следственного изолятора проводит инструктаж: зачитывает приказ, кто на каком посту стоит, доводит оперативную информацию. Заодно проверяет форму одежды. Накануне меня предупредили: “Явишься в босоножках — отправят переобуваться”.
По тюремным коридорам и железным лестницам надлежит вышагивать в закрытых темных туфлях на низком каблуке.
Вглядываюсь в лица рядом стоящих офицеров и прапорщиков. Вся жизнь контролеров проходит “за колючкой”. Эта работа входит в десятку самых опасных для жизни профессий. Теперь мне предстоит выяснить, что же заставляет людей идти на столь неблагодарную службу с издевательски мизерной зарплатой — от 8 до 15 тысяч рублей?
Добровольное заточение
8.00. Нам предстоит работать “на корпусе” — так называют посты внутри изолятора. В сопровождении старшего по корпусу поднимаемся на 4-й этаж. Проходим множество дверей и переборок. Ключи-“вездеходы” заменили магнитные карточки.
Принимаем дела у инспектора, который работал в ночь. Наша зона ответственности почти 16 “хат” — камер на 2, 4, 18 мест. Свет в тюремный коридор проникает из двух крошечных окон, расположенных в разных концах под самым потолком. Стены выложены керамической плиткой, но не покидает ощущение, что находишься в сыром подземелье.
Стоять нам нельзя, мы должны ходить от камеры к камере, каждые 15 минут заглядывая в глазки, вести непрерывное наблюдение, на официальном языке — осуществлять надзор за поведением сидельцев.
И если в распоряжении подследственных есть стулья и стол, то нам сиденья, пусть даже откидного табурета, по инструкции не положено.
— А думаешь, почему у всех контролеров варикозное расширение вен? — восклицает напарница. — Всю смену проводим не присев, на ногах.
Стола тоже нет. Постовые ведомости приходится заполнять на весу, подложив картонку. Тут, как говорится, сидельцы в лучшем положении, чем контролеры.
Над одной из камер зажигается лампа. Маргарита откидывает на двери окошко-“кормушку”. Подследственный просит вызвать врача.
— Нам самим без предупреждения дежурного запрещено входить в камеру, что бы там ни случилось, — наставляет меня Рита. — Спецконтингент у нас еще тот: заварушку могут инсценировать, чтобы взять контролера в заложники.
Меряю шагами два душных коридора, в один конец — пятнадцать, в другой — восемнадцать. При всем желании пост не покинешь. Мы заперты и, по сути, являемся теми же узниками. Чтобы выйти, например, в туалет, нужно связаться с комнатой дежурного по аппарату прямой телефонной связи, который стоит под замком в шкафу–нише.
— А если пожар? — спрашиваю Риту.
— Гаси себя сам! — вздыхает напарница.
Кто же идет в добровольное заточение?
Например, моя наставница, Маргарита Фарафонова, пришла в каширское СИЗО №5 от безысходности. Работала раньше на птицефабрике. Но единственное сельское предприятие приказало долго жить.
— Муж играл с начальником следственного изолятора в футбол, от него и узнал, что есть вакантная должность контролера. Время было лихое, заработную плату нигде не выплачивали, а в СИЗО хоть и частями, но платили. Я жила в деревне в трех километрах от Каширы. Подкупило то, что проезд был бесплатный плюс 50% скидка на о