Рыцарь со страхом и упреком

Игорь Костолевский: “Я знаю, что произвожу впечатление человека с трехразовым питанием на лице”

9 сентября 2008 в 16:34, просмотров: 1981

Что мы знаем о Костолевском? Вернее, что мы о нем думаем? Герой-любовник, красавец, баловень судьбы. Жена — француженка, а стало быть, наверное, и дом в Париже. В общем, такой, каких переиграл в кино множество: легкий, беззаботный, удачливый. Что Костолевский думает о себе? О, очень много!

Самоед, самокопатель, самоуничтожитель. Сомневающийся во всем и вся. В себе самом — в первую очередь. Оттого и крутится как белка в колесе, каждый раз меняя личину.

Лишь бы не застояться, не закиснуть, не забронзоветь. Его единство — в борьбе противоположностей.

И 60-летие — совсем не повод успокоиться.

— Игорь Матвеевич, пять лет назад вы говорили: я человек второй половины жизни — по гороскопу, мол, Дева, Девам это свойственно, и мне нравится мое сегодняшнее состояние. Сейчас готовы повторить те же слова?

— Да, готов подписаться. Считаю, что сейчас я в большем согласии с самим собой. Мне интересно жить, я стал получать больше удовольствия от профессии, от выхода на сцену.

— Но что же раньше вас смущало?

— Раньше происходила такая вещь: раньше я все время пытался доказывать и себе, и другим, что я — артист, что имею право этим заниматься…

— Выходит, доказали?

— Не то что доказал — я все время этим занимаюсь. Вообще я человек, подверженный неким самокопаниям, самоедству. Оно продуктивно, наверное, но раньше очень часто зашкаливало, шло во вред. А теперь я просто перестал излишне суетиться. Хотя не могу сказать, что наступила некая успокоенность. Если бы успокоился, я бы вообще ушел из этой профессии.

— Придется повторить вопрос. Что же все-таки изменилось, если вы, до сих пор не сытый и не успокоенный, во второй половине жизни стали ближе к себе настоящему?

— Ну да, наверное, это больше связано с моей личной жизнью. Рядом со мной человек — моя жена Консуэло, Дуся, как я ее называю. Которая очень изменила мою жизнь.

— И все сошлось в пазы?

— Я не знаю, как сошлось в пазы, наверное, все в пазы никогда не входит, вы понимаете, жизнь — она разнообразная, синусоидальная, и все в ней бывает. Но когда есть главное, то уже и со всем остальным как-то проще.

“Сегодня никто никому не нужен”


— Теперь вам исполняется 60. В советские времена многие мужчины вздыхали: эх, скорей бы на пенсию, хоть отдохну…

— Нет, это совсем не про меня. Во-первых, я не умею отдыхать. К сожалению, не умею. Я трудоголик. Меня ненавидят все мои партнеры — я очень люблю репетировать, мне нравится сам процесс. Это просто свойство моей натуры, моей индивидуальности. Я перфекционист, мне надо все до конца знать, все-все-все.

— Перфекционистам, наверное, сложно в жизни приходится: несовершенство сплошь и рядом.

— Сложно. Сплошь и рядом.

— И как на это реагируете?

— Страдаю. (Костолевский засмеялся.)

— Бедный артист! Что же заставляет Игоря Костолевского страдать? В кавычках, разумеется.

— Да даже не в кавычках. Но я почему сказал “страдаю”? Я играл в пьесе Горина “Кин IV”, и там у меня был монолог, когда я говорю: “Вы знаете, графиня, я в детстве любил одну девочку, а она любила другого. Тогда я прибежал к отцу и спросил: “Папа, я люблю девочку, а она меня не любит, что мне делать?” — “Что делать, сын? Страдать”. Вот по этому принципу я и страдаю… Во всяком случае, если говорить о том деле, которым занимаюсь, мне хочется действительно быть профессионалом и как можно больше знать. Я часто говорю, что если бы у нас были курсы повышения квалификации, я пошел бы на них обязательно. При том, что у меня достаточно интересный репертуар, я не обделен ролями, за что благодарен своему главному режиссеру Сергею Арцыбашеву. Но тем не менее вот это желание все время раздвигать границы… Если вы обратили внимание, я все время разные вещи играю, играть одно и то же мне неинтересно. Мне интересно то, чего я не умею, чего еще не знаю.

— Станьте режиссером.

— Не стану. Потому что это дилетантизм. Я заканчивал актерско-режиссерский факультет у Гончарова, я вместе с режиссерами учился, и я все про это знаю. Я понимаю, вы мне сейчас скажете: Станиславский был актером, Мильтинис. Но чаще всего это актерская режиссура, и это другое. А если говорить о режиссерской профессии, как я ее понимаю, то она особая, она очень отличается от актерской, она в противоположной стороне. И это совершенно не мое дело.

— Вы — актер. Но вы не похожи на такого Актера Актерыча, который будет говорить: ах, искусство! ах, театр! умереть на сцене!..

— Нет, не буду. Я не буду так говорить, потому что я плоть от плоти этой жизни. Я живу не на облаке…

— А вы человек 20-го или 21-го века?

— Черт его знает. Могу повторить опять, как в одной пьесе сказано: “Я сам себе современник, я иду в ногу со своим временем”.

— Но ваше время совпадает с днем сегодняшним? Все ли технические достижения, к примеру, освоены?

— Нет, не освоены. У меня нет компьютера, например. И вы знаете, это лень, я этим никак не горжусь.

— Но вы же трудоголик.

— Послушайте, я трудоголик в своей профессии. А компьютер… Мне надо просто взяться. Если возьмусь, я освою. Так же было с изучением языков: мне надо было — я выучил, надо было — играл на языках. Может, дойдет и до компьютера.

— А не дойдет — и бог с ним. Но что в жизни сегодняшней вас, “сам себе современника”, раздражает?

— Да вы знаете, раздражает некоторая легковесность, гламурность сегодняшнего дня. Пошлость! Вот уровень пошлости сегодня, по-моему, немножко зашкаливает.

— Назовете эталон?

— Ну, пошлость, например, когда выступает какая-нибудь безголосая звезда, которая говорит: вы знаете, в моем творчестве… И таких примеров масса. Когда люди коверкают язык, чудовищно разговаривают. Когда нет  интереса подлинного друг к другу. Когда есть обмен словами, но нет обмена чувств… Я вам скажу, чего сегодня не хватает. Не хватает уважительного отношения друг к другу и сердечности. Никто никому не нужен, по большому счету.

— Живем по принципу: я никому не нужен, никто не нужен мне?

— Да. И то же самое я вижу часто на экране. Там ходят люди — с такой вроде бы свободой, но свободой малахольной. К подлинной свободе отношения не имеющей. Люди — да, профессиональные, они демонстрируют свою умелость. Но это имитация умелости… Опять-таки извините, я артист, поэтому у меня нет большого количества мыслей, могу повторяться. Но их поведение, то, как они существуют, как легко идут на смех, на слезы, — это не оплачено трудом души, это все очень на поверхности.

— Не боитесь таких мыслей? Именно в связи с приближающимся пенсионным возрастом.

— Как вам сказать… Это пусть читатель думает. Ну, если похоже на старческое брюзжание — значит, похоже, значит, я стал таким. Я могу кому-то нравиться, кому-то не нравиться. Но я так думаю, так чувствую. Наверное, я остаюсь каким-то романтиком…

“Живу здесь, устал уже повторять”

— А в 26 лет, после “Звезды пленительного счастья”, когда вас пригласили в “Кинопанораму”, не говорили: “мое творчество”?..

— Никогда в жизни. Мне всегда хватало юмора не относиться к себе со скотским серьезом. А этого как раз сейчас не хватает — самоиронии... И, вы знаете, в этом театре была Наташа Гундарева. Вот ее нет — и это невосполнимая пустота. Потому что это была такая личность мощная, и она задавала такую планку! Она все расставляла на свои места. И когда уходят такие люди, а взамен пока не появляются, — тогда все становятся администраторами собственной судьбы. Тогда все культовое, медийное, все гениальное. И все — вау!.. Но я ни в коем случае не хочу хаять это время, говорить, как было хорошо тогда и как плохо сейчас. Один замечательный питерский академик Пащенко сказал: “Такое было время — так говорят рабы и холопы. Время всегда плохое. А вот каким мы его сделаем — зависит от нас”.

— Но о времени нынешнем. Вы по-прежнему играете 12—13 спектаклей в месяц?

— Нет, меньше. Спектаклей восемь.

— Из-за кино или что-то другое?

— Из-за кино, из-за съемок.

— Значит, у вас по-прежнему нет собственного бизнеса?

— Нет.

— Почему? Вам бы пошло.

— Да мне много чего бы пошло, понимаете. Нет, я знаю, что произвожу на людей впечатление такого делового, успешного человека, благополучного, как я говорю, с трехразовым питанием на лице. И в 60 лет кого-то в чем-то переубеждать — глупо: как воспринимают, так воспринимают. Но бизнеса у меня нет.

— К сожалению?

— Нет, мне не жаль. Бизнес — совершенно не мое, я в этом ничего не понимаю. Так что же мне им заниматься — пусть бизнесом занимаются те, кто умеет. Я вам хочу сказать: я никогда не был богатым человеком. Богатство само по себе меня как-то не занимало. Никаких суперзапросов у меня нет. Хотя, конечно, иметь много денег никому не помешает. Но никогда я не думал об этом всерьез. Опять-таки, может, потому, что воспитывался в то время, когда нас учили, что говорить о деньгах неприлично, не надо о них думать, надо думать о высоком: об искусстве, о служении театру…

— Но сейчас, как ни крути, деньги — коэффициент успеха.

— Вот весь ужас в этом. Меня останавливает гаишник, он меня узнал. Спрашивает: “Где вы сейчас снимаетесь? А какой бюджет?..” Ну святое дело! Вот бюджет ему просто необходимо знать. От того, что деньги сейчас приравниваются к успешности, многие просто дуреют, сходят с ума. Вот, дескать, на Западе все миллионеры. Но никто же не говорит о том, как люди на Западе работают, как они вкалывают. Как проклятые!

— Вы относительно недавно возобновили съемки в кино, где все-таки зарабатываются деньги. А до того что же — жили на одну театральную зарплату?

— Да нет, я где-то снимался, у меня было много выездных спектаклей, я ездил с концертами. В общем, как-то выживал…

— А было ли такое время, когда вы чувствовали себя потерянным, когда попросту растерялись?

— Вы знаете, это периодически происходит, — когда ты вдруг теряешься, когда блуждаешь как в лесу. Это жизнь — она вообще такая, и у меня были разные периоды, и достаточно тяжелые. Например, во время перестройки. Когда я ничего не играл, мне никто ничего не давал играть. И вдруг поступило предложение поехать в Норвегию, играть на французском и норвежском языках “Орестею”. А я ни того ни другого языка не знал. И я поехал, и я играл…

— Но это же авантюра чистой воды.

— А что мне было делать? Да, авантюра. Но я благодарю судьбу за эту авантюру. Потому что там я сыграл одну из лучших своих ролей. Потом было “В ожидании Годо” в Швейцарии, потом я попал к Штайну и играл у него. Но ситуация заключалась не в этом. А в том, что когда я уехал, тут же пустили слух, что я эмигрировал. И когда через полгода я вернулся, здесь в общем-то меня никто уже не ждал. И мне как бы пришлось начинать сначала. И это было достаточно мучительно… Я уж не говорю о том, что когда я женился на Дусе — тут же сказали, что я тайно женился, во Франции. И живу во Франции. И тут не появляюсь. Полная чушь! Живу здесь — устал уже повторять…

— А сейчас можете думать на французском?

— Вы знаете, да я говорить по-французски не могу, не то что думать. Я понимаю по-французски. И если мне надо выучить роль, я ее выучу: хоть на французском, хоть на норвежском. И выучивал так, что своим партнерам — англичанам, американцам и французам — подсказывал текст, когда они его забывали.

— Вы вообще склонны к авантюрам?

— Ну а это что, не авантюра?

— Так может, случайность, а в остальном у вас все по полочкам разложено, на пять лет вперед расписано.

— Склонен, склонен. Даже те роли, которые я играю, — тоже своего рода авантюры. Для меня все равно это некая игра. Я не могу с тупым угрюмством говорить: профессия, театр, сцена… Нет, это все равно игра. Тяжелая, мучительная, которая оплачивается очень дорогой ценой. Но игра! Такой вот способ жизни…

“После Гончарова мне ничего не страшно”

— Может, еще и вызов обстоятельствам?

— Конечно, абсолютно правильно: это вызов. Вызов в первую очередь самому себе. Я за счет этих вызовов всегда и существовал. Так было на “Звезде пленительного счастья”, когда меня не утверждали…

— Выбор актерской профессии после двух курсов МИСИ — это уже, наверное, вызов.

— Абсолютная авантюра! Взял, пошел, с нуля… Потом меня Гончаров выгонял с “тройкой” с минусом. Надо было выживать, надо было становиться артистом — строителем у меня быть не получилось, меня забрали бы в армию. Вот такие экстремальные ситуации, преодоление страха. Ведь боятся-то все. Разница в том, что одних этот страх подавляет, а другие его преодолевают.

— Вы как-то сказали про себя: “Я неуверенный человек, который успешно преодолевает свою неуверенность”.

— Ну, насчет “успешно” — вы так уж серьезно не относитесь к словам артиста…

— О, я могу вам напомнить еще одну вашу фразу: “Я слишком умный для актера”.

— Да, могло быть и такое… (Актер заулыбался.)

— Общение с Гончаровым добавило вам самооценки или, наоборот, принизило ее?

— Андрею Александровичу я благодарен. Благодарен за школу, благодарен за то, что не выгнал с первого курса. Он мне очень многое дал. Понимание театра как такового, театра как жизни. Конечно, у Андрея Александровича я претерпел и имел страданий очень много. Мой главный оппонент всегда был он. Я с ним в течение многих лет вел молчаливые диалоги по утрам в ванной: что-то доказывал, спорил, мне было важно, что он скажет... Ведь Андрею Александровичу по большому счету нужны были только два артиста: Наташа Гундарева и Армен Джигарханян.

— Поэтому на них он никогда не кричал?

— Он и на меня не кричал, дело не в этом. Дело в том, что… Даже несмотря на то, что он говорил про меня: да, это мой любимый ученик. Но я не входил в число его любимцев. И я прошел у него через всякое, прошел через боль. Но это ничто. Театр — он выше этого. Театр живет по другим законам, не по законам жизни. И обижаться на Гончарова мне не за что, я ему только благодарен. И чем старше становлюсь, тем больше. Гончаров дал мне школу. Школу жизни. И после него мне вообще ничего не страшно.

— Вы способны на неконтролируемые вспышки?

— Да. Вы “Карамазовых” видели? Способен.

— А я не про сцену.

— Знаете, не могу сказать, что я спокойный человек. Я произвожу впечатление спокойного человека, но я человек не спокойный, я нервный. Спокойные люди этой профессией не занимаются.

— Ошибки молодости вспоминать будем?

— Так скажу. Наверное, в молодые годы я совершал какие-то ошибки. Но вообще, по большей части, я ни о чем не жалею. Значит, так должно было случиться. Тем более что за все свои ошибки я получил сполна. Я по счету плачу, знаете, у меня не задерживается — сразу получал по носу, мне в этом смысле судьба расслабиться не дает.

— По заслугам воздает с той же регулярностью?

— Бывает. Но все же не так часто, как бьет.

— Поэтому и продолжаете есть себя поедом?

— Нет, ну сейчас все-таки меньше, меньше. Сомнения, конечно, есть, характер свой не изменишь. То, что не дурею от самого себя, — это как было, так и осталось…

— Сейчас-то что в себе не устраивает?

— (Костолевский задумался.) …Знаете, был фильм про Рихтера, потрясающий фильм, сделанный французами. И я запомнил там последний кадр. Сидел великий Рихтер, сидел он в позе роденовского Мыслителя. И вдруг сказал: “Вообще-то я сам себе не нравлюсь”. Я не могу вслед за Рихтером повторить, что сам себе не нравлюсь. Но я сказал бы так: есть много, чего я хотел бы в себе изменить.

— Конкретизировать будем?

— (Снова повисла тишина.) …Пожалуй, нет.

“Жалею, что не встретил Дусю раньше”

— Тогда напоследок немного о личной жизни, можно? О личной жизни, о которой вы говорить не любите.

— Не люблю. Но, с другой стороны, когда человек публичной профессии начинает все скрывать, это тоже выглядит достаточно странно. А что вас интересует?

— Вы сказали уже, что живете здесь, не во Франции. Ваша супруга тоже?

— Нет, она как раз ездит туда-сюда, больше живет на две страны. Дуся стала представителем РЖД во Франции, может, знаете, по ее инициативе был запущен поезд Париж—Москва, теперь у нее другие проекты, связанные с Мурманском. Поэтому сейчас она чаще в России. А я в Париже бываю наездами: отдохнуть, перевести дух.

— Разница менталитетов еще чувствуется?

— Вы знаете, она такой наш, российский человек. Очень любит русскую культуру, знает язык. Еще до встречи со мной Дуся была эмиссаром Авиньонского фестиваля в Москве, первой организовала выезд наших театров во Францию. Она очень деятельный человек, энергичный.

— Значит, российская жизнь ее не пугает? А то, знаете, почему-то сразу вспоминается француженка из фильма “Окно в Париж”, едва не сошедшая с ума от нашей с вами повседневности.

— Да нет, она человек, который в жизни через многое прошел, и в России ее ничего не пугает. А потом, она же не одна здесь все-таки, со мной.

— Когда я был на “Карамазовых”, Консуэло сидела неподалеку и с обожанием смотрела на вас. Ваши отношения похожи на юношеские? Вас так легко представить держащимися за ручки.

— А так и есть. И мы этого не стесняемся, нам так хорошо. Десять лет уже так и ходим. Больше вам скажу, мы часто делаем друг другу сюрпризы. И ее последний сюрприз для меня — это то, что она занялась организацией моего юбилея, все взяла на себя.

— За что ей, наверное, большое человеческое спасибо.

— Да-да. Для меня это все тайна: я не знаю, что будет, где будет, как будет. Ничего не знаю. Я только знаю, что все будет хорошо… Вот вы спрашивали про ошибки молодости, и я сейчас подумал. Наверное, я жалею, что не встретился с Дусей раньше. Хотя, может, всему свое время…



Партнеры