Дожить до понедельника

29 сентября 2003 в 00:00, просмотров: 705

— Как же мне здесь грустно. Никому я не нужна... Спросила их: “Будет какая-то работа?” Мне сказали: “Поедем по станицам. Будем выступать”. Подумала: 35 лет картине “Доживем до понедельника”. Наверное, устроят какие-то вечера...

Хрупкая, почти немощная, болезненного вида немолодая женщина. Слабый, едва слышимый голос. Движения чуть скованны. Практически неузнаваемая. Разве что улыбка ее. Милая, трогательная, слегка виноватая. И родинка на левой щеке у носа — фирменный знак отличия. Да, это она. Молоденькая учительница из легендарного фильма 68-го года, знаменитая Печерникова. Некогда звезда первой величины советского театра и кино. А сейчас...

Ее давно никуда не приглашали. Фактически похоронили. Неудобная, сложная, проблемная... За последние восемь лет, что Печерникова вне профессии, о ней вспомнили лишь однажды. И то в связи со страшной, нелепой смертью ее последнего мужа, актера Александра Соловьева.


И вот изрядно подзабытая звезда Ирина Печерникова — на кинофестивале в одном из черноморских курортов. Среди таких же, как она, — народных и заслуженных. Однако и здесь, на всеобщем празднике актерской жизни, она отнюдь не выглядела своей. Юбилейные вечера, на которые так рассчитывала Ирина Викторовна, не состоялись. В кино сходила лишь однажды. И не смогла досидеть до финальных титров. Смерть главного героя в кадре заставила ее расплакаться и выйти из зала. Она почти все время одна. Кроме соседки по номеру, актрисы Светланы Орловой, ни с кем из бывших коллег не общалась. “Одичала”, — улыбается Ирина Викторовна.

По дороге к прибрежному кафе Печерникова рассказывает, что в начале августа перенесла сотрясение мозга. Перед сном Ирина Викторовна по привычке потянулась к полочке за снотворным. И вдруг ей на голову упал подвесной шкаф. И металлическим его креплением разорвало руку. Всю ночь актриса пролежала без сознания, а утром ее отвезли в больницу. Руку зашили, а вот сотрясение Печерникова от врачей скрыла. Говорит, не захотела месяц валяться в больнице. До сих пор время от времени актрису преследуют мучительные головокружения. Ближе к концу нашего разговора Ирина Викторовна вдруг резко, с силой зажмурила глаза и опустила голову. А через несколько секунд произнесла: “Какой ужас, вас опять двое”.

* * *

Театр был единственным смыслом ее жизни. Одна из любимейших актрис Эфроса, Гончарова и Царева, ради театра Печерникова пожертвовала кинокарьерой. Хотя и с одной ролью влюбленной в героя Вячеслава Тихонова молодой учительницы красавица актриса стала бы легендой советского кино. А ведь были еще “Сказ про то, как царь Петр арапа женил”, “Два капитана”... — всего около 20 запоминающихся работ. Ради театра Печерникова бросала любимых мужчин. Два первых ее брака распались именно из-за того, что сцену она любила больше, чем мужей. И только когда у актрисы отняли театр, она встретила настоящую любовь. Чтобы через четыре года — потерять. И Печерниковой не стало.

— То есть я жила, но разве это можно назвать жизнью?! — говорит Ирина Викторовна. — Почти два года провалялась в больницах. Чтобы забыться, пила снотворное, проваливалась в тяжелый сон. Это ужасно, но я хотела одного: умереть.



“Тихонова я стеснялась...”

На экзамены в Школу-студию МХАТ она пришла случайно, даже не готовилась толком. Тогда ее появление в учебной части вызвало лишь дружный смех маститых преподавателей. В белых носочках, в школьной форме, из которой уже выросла, с огромными капроновыми бантами... На вопрос: “Сколько же тебе годков?” — Печерникова, прибавив год, соврала: “Семнадцать”. И густо покраснела. “Ну, раз ты такая взрослая, иди”. Дальше все было как во сне. Вцепившись мертвой хваткой в огромный отцовский портфель, чтобы, не дай бог, никто не заметил ее трясущихся коленок, Ира отбарабанила отрывок из ее любимого Чапека, затем прочла какие-то стихи... И чуть не умерла от счастья, узнав, что ее все-таки приняли.

Закончив Школу-студию, Печерникова не осталась во МХАТе, хотя ее туда усиленно звали. А выбрала для себя театр Маяковского.

— Гончаров, когда я к нему пришла, — вспоминает Ирина Викторовна, — начал мне долго рассказывать, какой у него замечательный театр, какие пьесы я буду играть... Я все выслушала, и говорю: “Знаете, я 40 минут ждала у вашего кабинета и уже собиралась уходить. Вы так орете на актеров!” А на меня орать нельзя. Я сразу замыкаюсь. И вы знаете, он даже на Леонова голос повышал, а на меня — никогда. Он меня любил. Как актрису.

Всенародная слава могла прийти к Печерниковой еще за несколько лет до съемок в “Доживем до понедельника”. Ее, еще студентку, приглашал сниматься сам Гайдай. И не где-нибудь, а в “Кавказской пленнице”. Но для своего дебюта в кино Ира выбрала фильм-оперу “Каменный гость”.

— Думала, ну есть разница: пробоваться с осликом или играть классику. Естественно, я выбрала Пушкина”.

Сейчас Ирина Викторовна признается, что не простила бы себе того отказа, если бы в ее жизни не случилось “Доживем до понедельника”. Это был ошеломляющий успех. Картину Станислава Ростоцкого в 68-м году признали лучшей в стране, а ее героиню — одной из красивейших актрис советского кино. Самый популярный слух того времени: на самом деле Печерникова — жена Вячеслава Тихонова.

— Тихонова первое время я жутко стеснялась, — рассказывает Печерникова. — Чего только не предпринимал Ростоцкий, чтобы убрать этот барьер неловкости: в комнату отдыха нас отправляли вдвоем, обедать усаживали за один столик, в машине греться — тоже вместе... И Вячеслав Васильевич все время старался оказывать мне знаки внимания. А окончательно смущение перед Тихоновым пропало, когда меня однажды взяли на хоккей и свозили на рыбалку. Я его увидела настоящим, живым. На хоккее Ростоцкий и Тихонов матерились без умолку. А на рыбалке на глазах превращались в увлеченных, восторженных детей. И для меня они стали как родные. Неудивительно, что еще лет десять после “Доживем до понедельника” все были уверены, что мы с Тихоновым — муж и жена.



Любовь без любви

На самом деле Ирина действительно вышла замуж. За польского музыканта — пышноусого красавца Збышека, приехавшего в Москву на гастроли. Это была любовь с первого взгляда: между молодыми людьми завязался красивый роман, и почти месяц они не отходили друг от друга. А когда гастроли закончились, Збышек вернулся в Варшаву. Видеться влюбленные не могли: по советским законам поехать в гости к чужому человеку за границу Ира не имела права. И они решили пожениться...

За границей Печерниковой поначалу нравилось все. Она попала в настоящую джазовую компанию, вместе с мужем много путешествовала, учила языки… Но скоро восторг сменился разочарованием. Ира поняла, что с браком поспешила: слишком мало знала она этого человека. Збышек днем и ночью пропадал на концертах и репетициях, а Ира оставалась дома одна. И задыхалась без работы. Заграничное “турне” русской актрисы продолжалось около четырех лет, однако последние года два она только и думала о том, как бы вернуться.

— Сбежать оттуда помог случай. Обо мне вспомнили на “Мосфильме”, прислали сценарий. Очень плохой. Но мне было все равно. Збышеку я сказала: “Ты знаешь, мне надо там появиться” — и пообещала вскоре вернуться. Помню, я стояла в вагоне, махала ему платочком — и вдруг увидела, как по его усам потекли слезы. Мне кажется, он тогда понял, что мы расстаемся навсегда...

О приезде в Москву оскандалившейся актрисы Андрею Гончарову, главрежу “Маяковки”, доложили моментально. Пусть и потеряв большинство ролей, Печерникова восстановилась в театре. С удвоенной силой стала сниматься в кино. И вскоре... снова вышла замуж. Но о своем втором браке — с актером и режиссером Борисом Галкиным — Ирина Викторовна вспоминать не любит.

— Не надо было выходить замуж, — Ирина Викторовна закуривает очередную сигарету. — Еще одному талантливому человеку жизнь испортила. Боря только что закончил режиссерские курсы, сделал у нас замечательный спектакль. Он влюбился, стихи мне посвящал... А в своей семье — накуролесил. Развелся с женой, с которой у них было общее горе: потеря ребенка. А я тогда ничего об этом не знала — ну и позволяла себя любить. Мы прожили вместе семь лет и расстались, а я до сих пор чувствую себя перед ним виноватой. Не надо было этого делать: ведь театр я любила больше, чем Бориса.

Однако и в своих театральных пристрастиях Печерникова была непостоянна. МХАТ, “Ленком”, “Маяковка” и наконец — Малый. Там ей пообещали едва ли не все главные роли, да еще и квартиру через пару лет. Правда, Михаил Иванович Царев, худрук театра, сразу предупредил актрису: “Учтите, у нас императорский театр. Вас будут есть минимум два года. А вы, кажется, съедобная”. И ее ели. В лучших традициях Малого театра.

— Меня подселили в гримерку к Быстрицкой, повесили туда все мои костюмы. Элина Авраамовна пришла в ярость: “Кто позволил?!” — “Ради бога, — говорю, — я все уберу...” Но это еще что! Едва ли не перед каждой премьерой меня просто убивали телефонными звонками какие-то люди: грозили плеснуть кислотой в лицо, если выйду на сцену, извести всю мою семью... А знаете, как меня в Малом театре звали? “Епиходов” — 33 несчастья. Постоянно то ногу ломала, то руку. А однажды мне выбили зуб... Иду я на спектакль. Вечер, уже темно... И тут ко мне подходят три мальчика, от которых жутко воняло портвейном. Стали приставать: “Ну-ка, давай снимай дубленку”. Ну, думаю, я им сейчас: карате ведь знаю...

— Серьезно?

— Боря Галкин занимался. Он меня и научил... Я думаю: ну, гады, вы не знаете... Одному врезала вот так (хрупкая кисть Печерниковой останавливается в миллиметре от моего горла). Второму — в живот. А третьему — не успела. Он мне дал под дых — я там и лежала. А очнулась — зуба нет... У меня всю жизнь чего-нибудь случается.



“В тот день я умерла...”

Впервые Печерникова увидела его еще в 69-м. Отыграв в гремевшем тогда на всю Москву спектакле Театра Маяковского “Два товарища”, актриса вышла на поклон и увидела перед собой совершенно юного голубоглазого мальчика, тянувшегося к ней одним-единственным цветочком в руке.

— Те глаза, огромные, синие, как весеннее небо, только в памяти тогда и остались. А когда после нескольких лет мытарств по заграницам я вернулась в Москву, снова увидела эти глаза. Которые теперь уже актер “Маяковки” Саша Соловьев все время опускал, стоило мне к нему приблизиться. А вскоре Саша ушел из театра, и мы надолго потерялись. Вновь встретились спустя много лет. В Феодосии, куда оба приехали на лечение.

В то время у Печерниковой настал жуткий период, связанный с потерей близких людей. В 86-м умерла мама, затем Михаил Царев, худрук Малого театра, ее ангел-хранитель. С новым руководством театра у Ирины отношения, мягко говоря, не сложились. Лишь один спектакль оставил Печерниковой новый худрук. И актриса сломалась. Запила. Сильно запила. Тогда же и лишилась своих прекрасных длинных волос. Как-то утром Ирина подошла к зеркалу, взяла ножницы и без всякой жалости искромсала свою роскошную гриву. Дома практически не появлялась. Все время с кем-то и все время одна. Именно в тот тяжелый период она и встретила Сашу.

— Долго так продолжаться не могло. Я решила вырваться из этого кошмара. Узнала, что есть такой человек — Давженко. Колдун, чародей, который лечит от алкоголизма. И поехала к нему в Феодосию. Сижу в регистратуре, и вдруг входит он. Как оказалось, тоже втайне ото всех приехал кодироваться. Саша подошел ко мне, поздоровался и спросил: “Вы любите Грина?” Я удивилась: “Это мой любимый писатель”. — “Сейчас я вас поведу по его местам”. Целый день мы бродили по Феодосии и говорили, говорили… А потом было еще четыре дня, которые пролетели, как один миг, — уже в Москве, в моей полупустой квартире на улице Горького. Впервые я влюбилась по-настоящему.

Однако прежде, чем Саша и Ира смогли окончательно быть вместе, прошло долгих восемь лет. В самый разгар их отношений Печерниковой позвонила Сашина жена. Долго говорила про то, что у них с мужем маленький сын, что им очень тяжело одним... После того разговора в жизни Печерниковой и Соловьева начался период бесконечных встреч и расставаний, признаний и слез — Ирина, решив, что на чужом счастье своего не построишь, запретила Саше появляться в ее доме. Оттого мучилась еще сильнее.

Тем временем карьера актрисы рушилась прямо на глазах. В 90-м Печерникову окончательно “ушли” из Малого. А через два года Ирина лишается и последнего источника заработка — антрепризы, с которой объездила весь Союз. Цены взлетели, поездки по городам и весям стали невозможны, и знаменитая некогда актриса осталась ни с чем. Деньги, которые и без того никогда не “прилипали” к Печерниковой, исчезли вовсе — даже сигарет не на что было купить. Пришлось сдать свою шикарную квартиру на Тверской, а себе преобрести деревенский дом за двести километров от Москвы. Который, к слову, оказался жуткой развалюхой.

А когда стало совсем худо, вновь появился он. Соловьев сказал, что стал абсолютно свободным, что сын вырос, поступил в институт. Что он с ним поговорил, все объяснил. И теперь в той семье его ничего не держит. “Ты меня все еще любишь?” — спросил он. Этих слов от Саши она ждала восемь лет.

К тому времени Соловьев, запомнившийся зрителям по роли Красавчика в фильме “Зеленый фургон”, был также не у дел. Сниматься его больше не приглашали. Пробовал было заняться режиссурой, даже снял один фильм “По Таганке ходят танки”, но компания, которая поддерживала его проекты, в одночасье прогорела. Пытался найти себя в бизнесе, однако коммерсант из талантливого актера вышел никудышный.

— У нас не было дома — ютились по съемным квартирам, не было работы — почти каждый день мы таскались по театрам в надежде найти для себя что-то подходящее. И не находили. Но мы были счастливы. Как ненормальные постоянно ходили друг с другом за ручку. Не расставались ни на минуту. А потом, наконец, я продала свою квартиру и купила другую, в тихом уютном районе. Поскромнее, конечно. Сделали ремонт, купили мебель... Даже обвенчались. Тихо, в маленькой церквушке на Арбате, никому не сообщая. Впервые в жизни, наверное, я почувствовала, что по-настоящему живу. По-настоящему люблю. Мы уже стали строить планы, как найдем пьесу и обязательно сыграем. Вместе. Но...

В тот день она уехала из Москвы. Рассказывают, что именно тогда Печерникова стала жутко суеверной. Свои неудачи приписывала заговорам врагов. Потому нередко выезжала к различным бабкам-знахаркам. Так сказать, для снятия порчи. Вот и накануне Ирина обнаружила под ковриком у двери своей квартиры какие-то ржавые монеты. Аккуратно собрала их в пакетик и отправилась к знакомой бабке под Калугу.

— В тот день мы с Сашей собирались, как обычно, пойти в театр. Я ему из Калуги позвонила, говорю: “Саш, извини. Я сегодня не смогу приехать. Иди один”. Вернулась домой 25 декабря — его нет. Я всех обзвонила. Друзья его видели после спектакля на банкете. Поначалу я особо и не переживала. Думала, у друзей. Меня ведь не было, а одиночества он терпеть не мог. Но когда Саша не пришел на Новый год, мне стало страшно. Почти месяц я его искала. Везде: по всем больницам, моргам. Обзвонила, наверное, тысячу людей. И наконец нашла. В морге. Милиционер один честный оказался. 22 января позвонил и сказал: “Вы знаете, у нас был человек, похожий на вашего мужа. Мы его отправили в Склиф”. Мне рассказали, что когда он возвращался, поскользнулся, упал и разбил себе лоб. Милиционеры нашли его лежащим на снегу. А Саша и милиция — это разговор особый. Он их ненавидел... В морге я была еще 6-го. Отсмотрела всех, кто прибыл туда без документов. Не нашла его и мысленно перекрестилась. А оказалось, они его там просто спрятали. Саши не стало еще 1 января. Врачом, который делал операцию, оказался родственник Жени Жарикова. Он мне сказал, что Саша умер от травмы шейных позвонков. А это очень похоже на удар дубинкой...

25 января 2000 года Ирина похоронила мужа. А на следующий день умер ее 92-летний отец. Через неделю — пес Флай. Все, кого она в этой жизни любила...

...Очнулась Печерникова в больничной палате. Она даже не помнит, как оказалась в клинике неврозов, которая стала ее домом на полгода. Через некоторое время после выписки она снова попала сюда. И опять на полгода...



* * *

Ирина Викторовна признается, что только в последний год она потихонечку стала приходить в себя. Деревня, говорит, спасает.

— Место замечательное. Выходишь на улицу — и никого. Лишь четыре избенки на холме. Пять месяцев в году, с мая по сентябрь, там и живу. С продуктами, правда, тяжеловато. Два километра до ближайшего магазина. Кушаю в основном то, что выращиваю на своем огороде: морковку, огурцы... Но я не едок... Да и что покупать? Пенсия небольшая — 1700. Плюс — после смерти мужа Гильдия актеров выплачивает мне дотацию. Сколько? Когда как. Иногда пятьсот в месяц, иногда тысячу. И половину всей суммы приходится отдавать за квартиру. А что мне сейчас надо?..

Однако теперь у Ирины Викторовны есть цель. Она пишет книжку. Не про себя — про людей, с которыми сталкивала жизнь. Медленно пишет. Стуча одним пальцем по клавиатуре компьютера своей лучшей подруги.

— Пьесу написала, — говорит Ирина Викторовна. — Правда, пока еще никому не показывала. Не знаю, получится что-нибудь или нет. А вот книга будет.

Вернувшись в Москву, мы еще раз встретились с Ириной Викторовной. Уже у нее дома. Пили кофе, смотрели старые фотографии. Зазвонил телефон. Печерникова подняла трубку и через несколько секунд положила ее обратно. “Проверка”, — объяснила Ирина Викторовна. Я переспросил. “Люди, которых я не хочу видеть, проверяют, дома ли я. А если дома, звонят в дверь. Зачем? Они думают, я слабая”. Похоже, Печерникова по-прежнему окружена мифическими врагами. Есть ли они на самом деле?



Из дневников Ирины Печерниковой
Владимир Высоцкий

Поначалу он мне жутко не понравился. Всегда слегка поддатый, все время то ущипнет, то гадость какую-нибудь скажет. Как же я его ненавидела! А однажды пришла на репетицию и вдруг слышу — кто-то поет: “Парус, порвали парус”. С надрывом так. И ничего не видно — все кучей стоят, слушают. Проползла между ними, а это, оказывается, он. И я ляпнула: “Ой, надо же, такой противный — и такую песню спел”. Он расхохотался.

А через несколько лет мы с ним случайно встретились. Иду по “Мосфильму”, думаю: самая модная. На мне были джинсовая курточка и джинсы-клеш. И тут навстречу точно в таких же клешах какой-то человек. Смотрю: лицо знакомое, говорю: “Здрасьте”. Он: “Ир, это ты?” — “Я”. — “Ты откуда?” — “Я из Стокгольма”. — “А я из Парижа. Давай покурим”. Это был Высоцкий. Разговорились. Я несколько лет провела за границей, ничего о нем не знала и как вежливый человек спросила: “Володя, вы тогда песню пели, “Парус”. Еще что-нибудь написали?” У него чуть глаза из орбит не повыскакивали. Он ведь уже был Высоцким. Схватил меня за руку: “Слушай, ты откуда свалилась?.. Вообще ничего не слышала?!” — “Нет...” — “Ладно, у тебя время есть?” — “Есть, — отвечаю, — сейчас откажусь от сценария, потом свободна. А что?” Он посадил меня в машину, привез к себе домой. Дал мне стул, стакан воды. Взял гитару и начал петь. Часа три пел. Потом еще столько же я молчала. Со мной случился настоящий шок. Подружились сразу. Насмерть.

А однажды Володя приехал к нам домой — и сразу к папе: “Можете отдать мне ваше чадо на трое суток?” Папа удивился: “Как это?” — “Ну очень надо! Верну в целости и сохранности”. Мы садимся в машину, едем в аэропорт. Потом почему-то садимся в самолет, летим. Оказалось, в Адлер. А оттуда — в Сухуми, на его концерт. В зале специально для меня поставили стул в проходе. И Володя пел свои песни, обращаясь ко мне. Я смеялась до слез, а весь зал на меня оборачивался.

Но я была очень романтичной и молоденькой, а Володя взрослым, эмоциональным мужчиной, и он попытался наши возвышенные, сказочные отношения изменить. И довольно резко. А однажды в его номере раздался телефонный звонок. Это была Марина Влади. Я спросила: “Ты ее любишь?” — “Люблю, конечно”. После этих слов я быстренько собрала вещи и ушла. А от Высоцкого просто так не уходят. И он жутко на меня обиделся, даже здороваться перестал. Как-то мы встретились на вокзале. Таких злых, ненавидящих глаз я никогда не видела — обошел меня, как чуму какую-то.

Последний раз с Высоцким мы встретились на картине “Как царь Петр арапа женил”. Так смешно: у нас была постельная сцена, и по сценарию мы должны были играть дикую страсть. Но даже там мы не помирились. Запороли Митте шесть дублей, а когда все-таки сцена удалась и прозвучало: “Стоп, снято!”, нас словно ветром разметало по разные стороны огромной кровати.

Еще после съемок я ему не один раз звонила, а он все время кидал трубку... Больше я его не видела. Дура, конечно. Таких людей терять нельзя. Но по-другому я не умею.



Олег Даль

...Это мой любимый актер. Только ради него я напросилась на съемки “Варианта Омега”. Согласилась на крошечную роль, лишь бы с ним познакомиться. Но не получилось. Они же всегда были вместе, ходили за ручку. С женой, Лизой. А если идут влюбленные люди, вы можете подойти? Подружились уже потом — на телеспектакле Эфроса “По страницам журнала Печорина”...

Однажды он мне позвонил: “Ирка, приходи. Мы получили квартиру”. Я пришла и обалдела: одна комната, вторая, третья... Олегу ведь давно обещали новое жилье. До этого ему с женой и двумя мамами приходилось ютиться в какой-то “хрущевке” страшной, в жутких условиях. А как он мечтал о собственном кабинете!.. Так вот, водил он меня по этому дворцу и сам радовался, как мальчишка. “А сейчас смотри, — чего-то нажал, повернул и, как у Шерлока Холмса, вдруг открывается стеллаж с книгами, а там — кабинет. — Плиз!” Смотрю: магнитофон, опять книжки, диванчик, стол письменный. Он ткнул пальцем на диван и изрек: “Сидеть и молчать!” А затем включил магнитофон. Целый час мы слушали его цикл лирики Лермонтова. Стихи, музыка, стихи, музыка... “А теперь, — говорит, — мы будем делать все вдвоем. Следующий Лермонтов — “Маскарад”. И учти: если предашь — убью”.

А потом я узнала, что Олега не стало. Он уехал на пробы в Киев, всего на сутки. И не вернулся. Вроде бы там к нему зашел какой-то друг. Выпили. А Олегу было нельзя — срок кодировки еще не закончился... И он умер.

На похороны я не пошла, не смогла себя пересилить. А года через три позвонила Лиза. Говорит: “Ир, я все понимаю. Но приди к нам. Мы сидим тут втроем”. Как будто бы знала, что я много раз покупала цветы, торт, доходила до их подъезда и... возвращалась домой. И выкидывала все в мусорную урну. Не могла я сама зайти. А когда она мне позвонила, я сказала: “Есть!”, напекла пирогов и все-таки пришла. Мы просидели до двух часов ночи, проболтали, проревели...

А утром Лиза подошла ко мне со свертком. Говорит: “Ириш, знаешь, я почему-то подумала... Олег перед отъездом надел рубашку, а потом сказал: “Лиза, она такая светлая, а я еду всего на сутки. Дай мне темненькую, чтобы с собой лишнего не тащить”. Один раз он эту рубашку надел, и она так в пакете и осталась. Я хочу тебе ее подарить”. А вы знаете, какое чудо? Вот я прихожу из театра, с репетиции. У меня ничего не получается. Ничего! Надеваю рубашку и говорю: “Олег, что мне делать?” На следующее утро все в порядке. До сих пор с ним разговариваю, задаю вопросы, а он молча отвечает.

Нет, Олежка самый особенный был. Хотя такой закрытый. А мне почему-то открывался.





    Партнеры