Юрий Лужков: "Что поворачивать: реки или мозги?"

6 октября 2004 в 00:00, просмотров: 227

Вкушая, вкусих мало меда, и се аз умираю.
1-я Книга Царств.

Что ни говори, а школа не должна отставать от жизни.

В западных демократиях нормы свободы вводились параллельно со средствами защиты от злоупотреблений. К нам либеральная вольница пришла так мгновенно, что общество оказалось неподготовленным.

А от этого страдает не только сама идея свободы, но и этика.

В условиях, когда вор становится образцом для подражания, а те, кто осмеливается говорить о чести и честности, выглядят наивными ностальгирующими идиотами, мы должны научить человека искусству сохранения личности, самообороны, методам нравственной самозащиты, способам остаться порядочным человеком в самых сложных ситуациях.

Мы обязаны противопоставить хитрости — разум, бессовестности — знание, невежеству — исторические факты.

Примерно так шла моя мысль под впечатлением локального информационного взрыва, который обрушился со страниц газет: “Лужков предлагает повернуть сибирские реки вспять”, “Лужков не знает, куда девать деньги”, “Поворот Лужкова”, “Канал им. Ю.М.Лужкова”, “Перекуем кепку на чалму” и прочее в том же духе. Тон публикаций был откровенно злобным, немотивированно наглым, оскорбительным, как всегда, когда срабатывает пружина “черного PR’а”.

Признаюсь, меня это впечатлило. Привыкший к фальсификации, даже клевете, в данном случае оказался в затруднительном положении. Ведь это не столичное зодчество, не городские субсидии, не реагент на дорогах. Речь у меня шла о чем-то далеком, о проекте канала — от сибирских рек в среднеазиатские степи, — приостановленном еще в 1986 году скорее по соображениям политическим. В конфиденциальной записке, попавшей в правительство, было высказано предложение заново, с учетом новых социально-экономических и геополитических реалий, оценить идею, занимающую умы уже более ста лет.

Но давайте все по порядку.

Откуда что вытекает

Не так давно в газетах появилась информация о некоем рассекреченном докладе ЦРУ. Речь в нем шла об американских геополитических прогнозах. Один из главных — распад России к 2015 году на 6—8 государств.

Идея не новая (в книге аналитика ЦРУ Грэма Фуллера предрекается создание в нынешнем веке нескольких сот новых стран), но дело не в этих прогнозах. А в том, что отечественные политологи и прочие граждане с готовностью стали обсуждать реальность такой перспективы. И что же выяснилось? Никто не только не ужаснулся. Наоборот, когда радиостанция “Эхо Москвы” прямо задала слушателям вопрос: “Считаете ли вы эту угрозу реальной для нашей страны?” — почти две трети (71%) ее радиослушателей спокойно ответили “да”.

Во как! Нет, вы только вдумайтесь: две трети! Наших с вами сограждан! Позволяют себе такую святотатственную, такую недопустимую вещь, как сомнение в будущем существовании России!

Как же это могло случиться? Нет, я всерьез спрашиваю. Ведь еще недавно ничего подобного нельзя было себе представить. Мы всегда ощущали свою страну как священный дар, полученный от предков. Защищали этот дар, не жалея жизни. И вдруг под воздействием временных трудностей уже свыкаемся с мыслью, что от России не останется ничего, кроме нескольких малозначащих государств.

Только что казалось, что великие пространства, национальное многообразие, необозримые ресурсы — все это неоценимые преимущества России. И вот оказалось, что именно это таит в себе опасность. И территория, поскольку она привлекательна не только для нас. И ресурсы, потому что позволяют жить паразитически. О национальных проблемах уже не говорю.

Вы скажете: бросьте, мол, это лишь настроения. Отвечу: да ведь дело-то именно в настроениях. Поставлю вопрос так: насколько это опасно — сомневаться в будущем своей страны?

Думаю, что очень. Причем для россиян опаснее, чем для любого другого народа. Потому что такие уж мы есть: не можем жить, не чувствуя за собой большой и сильной страны. Когда говорят, что, мол, не дергайтесь, не выступайте, давайте потихонечку проедим то, что досталось от прошлых поколений, не надо ни строить новых заводов, ни модернизировать существующие, ни двигать науку, ни предлагать обществу масштабных целей... Нет, наше общество не может развиваться на таких основаниях. Это не то, что формирует дух нации. Неверие, раздражение — да. Но не мотивацию для развития. Не настрой на созидание.

Приведу маленький пример, подтверждающий эту особость национального сознания. По наблюдению лингвистов, только русский человек издавна стал называть себя не так, как все другие, не именем существительным — как немец, француз, китаец и прочие, — а прилагательным “русский”. Что значит — из Руси или принадлежащий Руси. То есть мы идентифицируем себя не по крови, а по территориальной принадлежности. Кто бывал за границей, знает: там всех россиян зовут русскими независимо от национальности. Такие вещи не бывают случайными. Однако не будем отвлекаться.

Так вот. За последнее время в разных аудиториях — на лекциях, деловых встречах, да и просто в частных беседах — все чаще приходится слышать упрек: почему, мол, не предлагаете масштабных проектов? Общество стосковалось по настоящей созидательной работе. Люди хотят слышать о конкретных делах, дающих видимый результат. Причем, что особенно любопытно, эти упреки высказывались не только в адрес властей, но и крупного бизнеса. Общество ждет от него не разовых подачек, а инициирования больших общенациональных проектов и участия в них. Это и есть подлинная социальная ответственность крупного капитала, получившего этот капитал почти даром. Пора заставить его работать не на виллы во Франции и английские футбольные клубы, а на долгосрочные и перспективные общенациональные проекты.

Нам, россиянам, чтобы вернуть уверенность в себе, нужны мощные цели, которые улучшили бы моральный климат в обществе, сформировали его оптимизм и веру. Требуется чувство победы, или, как выражались молодые собеседники, драйв.

Это непростительно — не привести в действие самый нужный, самый действенный в России рычаг: дух народа, его волю. Тот дух, который складывается в обществе и дает мощнейшую энергию развития, о чем не раз писал Лев Толстой.

Будем безынициативными — потеряем страну. Вот что я слышал в разных аудиториях, когда стала всплывать идея того, старого проекта поворота рек.

“Новый мир” и “Машина времени”

“Вот новый поворот” — пел Андрей Макаревич, даже не подозревая, возможно, что это ремейк. “Поворот” — так называлась знаменитая в начале перестройки статья писателя С.Залыгина о победе над проектом “переброски рек”.

“Что он нам несет?” — спрашивает певец. А нес нам писатель действительно жуткие вести.

Что мелиораторы, оказывается, хотели затопить плодородные русские земли, оставить под водой российские деревни, сгубить памятники национальной культуры и так далее. Старшее поколение помнит все это очень хорошо.

Боже, что это было за время! Как тогда активизировалось общественное мнение, каким оно казалось значимым! Как страстно обсуждали этот проект, с каким нетерпением ждали очередного выхода “Нового мира”, как искали среди заголовков слова “поворот рек”, давали почитать друзьям, делали ксерокопии.

В самом слове “поворот” слышалось что-то волнующее, какое-то обещание перемен. На фоне закисшего, застойного состояния появился повод встряхнуться, высказаться, проявить заинтересованность в общем деле.

До тех пор ни одно решение партии не обсуждалось без указания сверху.

Постановления ЦК КПСС не вызывали дискуссий. Все брали под козырек и выполняли, причем любой ценой. И вдруг впервые оказалось возможным показать, что у народа может быть особое мнение.

До того история советской власти была историей великих строек. И вот после всех грандиозных свершений, после больших каналов, комсомольских починов, после наших головокружительных успехов в космосе, на целине, на строительстве БАМа — после всего, что служило убедительным доказательством силы и славы режима, возник повод излить накопившееся недовольство, дать бой бездарному руководству страны.

И повод очень выигрышный. Ругать проект переброски рек было не так опасно, как заступаться за диссидентов, это можно было делать вполне легально и печатно.

Возбужденные публицисты пугали нас ужасающими последствиями строительства канала. Они рисовали апокалиптические картины, с непривычной страстностью и красноречием описывали такие ужасы, что казалось: гибель Помпеи, всемирный потоп и казни египетские — все эти бедствия разом обрушатся на русский народ в результате козней и происков мелиораторов.

Из области сугубо технической дискуссия перешла в совершенно иное измерение. Чуть ли не мировоззренческое. Ненавистный проект воплощал в себе большевистские насильственные подходы к покорению природы. А противостояли ему идеи свежие, природоохранные, экологические.

Проект аккумулировал все пороки административно-командной системы. А на стороне противников были уже назревавшие в обществе взгляды и настроения. Что государство должно прекратить всякое попечение о крупных проектах. Что бюрократия лишь мешает науке. Что грядут благодатные времена, когда все деньги, которые тратились на “никому не нужные” стройки коммунизма и гонку вооружений, пойдут на пенсии, культуру, здравоохранение. И все это — на фоне романтических предсказаний, будто мы вступаем в мир, где никто больше не будет на нас нападать, а потому надо скорее перековать все мечи на орала, выпускать вместо вооружений кастрюли и мясорубки. И заживем прекрасно.

В массовом сознании утвердился стереотип: если ты поддерживаешь переброску рек — ты ставленник КГБ, если против — демократ.

Такой и осталась бы в памяти вся эта история, если бы под впечатлением нынешних, описанных выше встреч и разговоров не достал я с полки (с подачи ученых) старую папку с подборкой материалов дискуссии. Все эти годы она провалялась в книжном шкафу.

Открыл и увидел... Боже, что я увидел! Старые журнальные выдержки и ксерокопии поведали совсем не ту историю, что запомнилась и хранилась в памяти все эти годы. Они рассказали о большой, хорошо продуманной лжи.

Критика проекта велась непристойно, разнузданно, с попранием всех традиций делового обсуждения и научной полемики. В публикациях создавался образ каких-то вредителей, коррумпированных бюрократов, сознательных разрушителей природы и культуры, в которых нет ничего человеческого, готовых за понюшку бюджетных ассигнований сгубить выносившее их материнское лоно...

Цитирую: “Проект принесет невосполнимые потери нашему климату, нашей культуре, если безвозвратно исчезнут с лица северной России не только сотни деревень, но и около 15 тысяч памятников русской истории”.

Еще цитирую: “При равнинном характере северорусских земель будут вырублены леса и затоплены миллионы гектаров лугов, угодий, пашни”.

Не надоело? Ну, еще немного: “Проектировщики переброски как бы упустили из вида, что значительный подъем грунтовых вод, когда реки потекут вспять через старинные русские города, подтопит весь подол Вологды со знаменитой исторической архитектурой и Софийским собором; будет затоплена и жемчужина зодчества, гениальное творение рук человеческих — Кирилло-Белозерский монастырь, а над поверхностью образовавшегося моря останутся лишь часть стен и башни Ферапонтова монастыря, известного всему миру непревзойденными фресками великого Дионисия”.

Читаю и глазам не верю. Неужели все это было тогда напечатано, а мы молчали? Не потрудились ни проверить, ни усомниться, не вступились за своих коллег-ученых; как могли с таким доверием читать явные, откровенные передержки? Почему не видели, с какой нечистоплотностью, по каким “чернопиаровским” лекалам велась эта полемика?

Неправдоподобие — вот что поражает в гипертрофированных нападках критиков проекта. Оказывается, для того, чтобы тебе поверили, вовсе не обязательно говорить что-то похожее на правду. Скорее наоборот: внушательность (применим такое некрасивое слово), вероятно, находится вовсе не в том отделе мозга, где пульсирует нормальная мысль. Поэтому правило “чем неправдоподобней, тем лучше” — скорее всего вовсе не плод чьей-то иронии, а профессиональный совет.

Предмет критики используется как флажки на волкогоне, а потому — к черту подробности! Я долго удивлялся: почему сегодня в разговорах о печальной судьбе Военторга никто не интересуется его историей? Сколько ни объясняешь, что здание долго стояло пустым, разрушалось, потому что не могли найти инвестора, — никто не слушает. Так было и в той, “поворотной” дискуссии. Публицистов не интересовали факты, аргументы ученых, ибо объект критики был выбран как символ. Авторы озабочены были не тем, надо ли в действительности спасать памятники; их страстная полемика была лишь ширмой борьбы с партийным засильем. Проект не вызвал бы столь бурного социального резонанса, если бы на нем не было грифа “Постановление ЦК”. Целью были совсем не ученые, а та страшная сила, что именовалась “организующей и направляющей”. И эта постановка рождалась прямо в дискуссии, можно сказать, в порядке импровизации, на наших глазах.

Или возьмем другой пример. Сегодня в выборных кампаниях широко используются так называемые “двойники”, подставные однофамильцы конкурента, которых выдвигают за деньги в избирательный список, чтобы дискредитировать ненавистного кандидата (например, сообщить в газетах, что человек с такой-то фамилией был судим, лечился в психушке, провозглашает омерзительные идеи и так далее).

Но ведь и этот пример был использован в “поворотной” кампании. В самом деле: вы, вероятно, заметили, что в приведенных выше цитатах речь идет о Ферапонтовом монастыре, который, как известно, находится очень далеко от Оби, можно сказать, в другой части света. В чем дело? Да попросту в том, что “мальчиком для битья” был избран другой проект, не имевший к интересующему нас “сибирскому” никакого отношения, — план поворота рек европейской части страны в бассейн Каспийского моря. Проект действительно слабый и очень сомнительный. Тут слов нет. Слова появляются, причем совсем непечатные, когда замечаешь, что достаточно обоснованную критику одного проекта неправомерно переносят на другой и валят оба в одну кучу, чтобы сделать радикальные оргвыводы. А ведь так и делали, ничтоже сумняшеся, авторы “поворотной” дискуссии.

Можно указать еще много других приемов, обеспечивших победу писателей над учеными. Однако не буду утомлять читателя. Кому интересно, может сам поинтересоваться: сегодня пособий по “грязным технологиям” больше чем достаточно. Мне хотелось бы обратить внимание лишь на одну особенность этого дела, о которой ни слова нет в этих пособиях.

“Пиар” — слово западное. Мы привыкли считать его прописанным где-то за океаном. Нам кажется, что новоявленные специалисты по оговору оттачивают свои методы, переводя с английского, пользуясь опытом американских коллег. Наверное, все это имеет место. Однако похоже, что отечественные мастера компромата не достигли бы своих грандиозных успехов, если бы не встроились именно в русскую стилевую традицию, сформировавшуюся задолго до советской власти.

Российская традиция оговора велика и обильна. Наши пиар-мастера совершенно напрасно хвалятся западными технологиями. Нужно собственную гордость иметь. В сталинские, например, времена у нас “чернопиарщиков” было чуть ли не полстраны. Правда, называлось это не красивой аббревиатурой PR, а попросту, по-русски, доносами, но приносило не менее ощутимые плоды. Конечно, если бы тогда, в тридцать седьмом, существовали пиар-агентства, дело “большого террора” значительно облегчилось бы. Любой стукач, пишущий на соседа, был бы избавлен от творческих мук. Заплатил — и порядок. Сиди и жди, когда за ним придут и освободится жилплощадь.

Но тем более поразительно, с какой точностью “чернопиаровские” приемы самозарождались в народной среде. Как и в нашей дискуссии.

Столь велика была зачарованность ощущением силы общественного мнения, что сейчас даже трудно вспомнить, как же это мы, люди науки, без сочувствия читали “жалкие”, как тогда казалось, оправдания коллег-ученых, своими ногами исходивших весь регион, изучивших и задокументировавших всех животных и насекомых пустыни, заботившихся даже о том, как будут передвигаться степные хищники и кто пойдет им в корм:

“Десятки специализированных коллективов работали, в исследованиях приняли участие ученые из 29 институтов. Научные результаты публиковали, обсуждали со специалистами. Под этими заключениями стоят подписи крупных ученых и экспертов, которые этой проблемой занимались. Против — подписи тех, кто не работал, не изучал, не считал, не видел...”

Поверить невозможно. Как и тому, с каким небрежением относились общественные обвинители ко всем попыткам ученых вывести проблему в режим прямой дискуссии. Ошельмованных мелиораторов на обсуждения не приглашали, а приглашая, не давали выступить; когда давали, потом не печатали.

Судьба ученых в этой ситуации никого не интересовала. Их попросту принесли в жертву. Имели в виду ЦК КПСС, но ругали-то мелиораторов. Занимались отработкой методов пригибания власти — а под пресс-то попали специалисты. Изжогу вызывала партия со всеми ее грандиозными планами, а пострадал очень нужный стране проект, который был совершенно уникален, потому что имел не только наработанное и проверенное научное и техническое обоснование, но и всестороннюю критику. Уничтожили и ошельмовали труд тысяч научных работников, которые рассчитали больше десятка вариантов использования всего пяти процентов воды из реки Оби!

Озверение вызывали даже оговорки о необходимости уточнить некоторые параметры проекта. Документы просто сожгли.

Как мэр я много изучал проблему разрушений. Даже ездил за опытом за рубеж. Так это большая наука — книги, кафедры, передовые технологии. Но что характерно: они ломают и ликвидируют то, что не нужно, что выработало свой ресурс и только мешает. Мы же добиваем то, что жизнеспособно, работает и может еще пригодиться. Это какая-то национальная болезнь. Ломать не строить — вот наш девиз. Все силы уходят на разрушение. На созидание не остается сил. Сломать — это пожалуйста! Организация труда идеальная. Энтузиазм полный. Охотников хоть отбавляй. Основная цель — чтобы ничего не осталось.

Пора, мне кажется, переломить эту тенденцию. Пусть даже окажется, что проект невоплотим. В конце концов, чувство элементарной справедливости побуждает еще раз вернуться и рассмотреть хотя бы саму идею, в которой сошлись и романтика, и экономическая выгода, и решение многих, в том числе и геополитических проблем.

Откровение юного географа

Впервые эта идея явилась шестнадцатилетнему мальчику. Было это в 1856 году, причем вовсе не в Центральной Азии, а очень далеко от нее, в славном городе Киеве, столице Малороссии. Подросток учился в местной гимназии и так страстно увлекался географией, что перечитал все книжки, какие были в городской библиотеке, все географические журналы, которые мог выписать и достать.

И вот в седьмом классе при подготовке конкурсного сочинения “О климате России” Яков Демченко — так звали хлопца — испытал, как он позже признавался, некое сильное переживание. Он словно увидел замысел самой природы. Его умственному взору предстала невысокая возвышенность, идущая вдоль Западной Сибири, — водораздел, севернее которого сосредоточено грандиозное количество воды, а на юг идет постепенное понижение, куда эта вода могла бы течь самотеком, практически без подкачки. “Говорят, — обосновывал свою идею гимназист, — что Россия занимает 1/6 часть света, а того не принимают в соображение, что в северной ее половине бывает урожай только на снег, а в южной и того не бывает”.

Что это было не случайное следствие детских увлечений, какие потом проходят, а именно “виденье, непостижимое уму”, — об этом свидетельствует как минимум два обстоятельства. Во-первых, тот факт, что эта идея не отпускала его потом в течение всей жизни.

А второе обстоятельство еще более удивительно: идея Я.Г.Демченко дожила до наших дней, по сути никак не изменившись. Сегодня, пройдя через горнила научных изысканий и всесторонней критики, она осталась в принципе той же, что была высказана в школьном сочинении за седьмой класс.

В конце 1868 года молодой энтузиаст подает в Географическое общество проектное предложение, которое вынашивал пять лет: “О применении, которое в будущем можно будет сделать Арало-Каспийской низменности”. Такое заглавие он дал, “чтобы прикрыть на первое время содержание, которое могло показаться слишком курьезным”. Проект отдали на рецензию. Началась волокита: ученые и тогда относились с недоверием к тому, что идет не из их круга. Демченко уже стал жалеть, что сунулся с незрелым проектом. Но тут узнал, что знаменитый француз Фердинанд де Лессепс, окончивший к тому времени Суэцкий канал, задумал “обводнить Сахару каналом из Красного моря”, и с радостью возобновил свои усилия. Он написал брошюру, выдержавшую два издания. Он обращался к хивинскому хану и бухарскому эмиру, побуждая их писать обращения к русскому царю. Он искал союзников, доказывал, уговаривал, обольщал богатых людей, способных субсидировать реализацию проекта.

Но тут в этой истории мы наблюдаем как бы встречный сюжет, столь же по сути необъяснимый. На фоне всех грандиозных российских свершений ни до революции, ни после так и не удалось преодолеть какой-то словно бы наговор, уничтожавший все начинания. Яков Григорьевич умер в 1912 году, так и не встретив за свою жизнь ничего, кроме насмешек и издевательств (“Демченко готов сочинить потоп Европы и Азии” — вот, пожалуй, самая мягкая из оценок). Но идея жила и вербовала энтузиастов. Даже в Гражданскую войну в район сибирского водораздела ездили экспедиции для изучения вопроса. Лишь в 30-е годы внимание водников было отвлечено грандиозными стройками Московско-Волжского и Беломорканала. Зато популярность идеи “сибирского моря” резко возросла во время войны: эвакуированные в Центральную Азию представители творческой и научной интеллигенции успевали, что называется, прикипеть душой к этим землям.

(Окончание в следующем номере.)


Партнеры