Мели, Емелин...

Самый неполиткорректный поэт России: “Я придерживаюсь традиционного имиджа — предсказатель-алкоголик”

11 декабря 2006 в 00:00, просмотров: 914

Емелин очень известен — но в узких кругах мировой сети Интернет. Хулиган, провокатор, он рефлексирует о коммунистическом прошлом — но не серьезно, а только с иронической точки зрения. Это человек, стихи которого врезаются в память своей издевательской манерой, своим критическим взглядом на этот мир. У него множество поклонников — виртуальных, потому что его творчество распространяется в основном в “живом журнале”. Живет в Москве, женат, имеет сына, любит выпить. Наше с ним интервью прошло весело — поэт пил родную без закуски, я — сначала честно кофе, потом тоже не удержалась...

Провокация на мордобитие

— Что такое ваша поэзия?

— Это чистая провокация.

— Кого и на что?

— Чтоб кто-то дал мне по морде, допустим.

— А уже давали?

— Да поэзия сейчас настолько никому не нужна, что за нее и по морде даже не бьют. Она существует только для того, чтобы спровоцировать человека на какое-то действие: плюнуть, выругаться там, запустить в автора чашкой или, наоборот, прослезиться.

— А высокие цели как же?

— У меня по жизни нет целей, тем более высоких. Интересно вызвать в людях хоть какую-то реакцию.

— Как ваши стихи надо воспринимать — это шутка, стеб, серьезно?

— Лесин (современный поэт. — В.К.), очень умный человек, сказал: поэт никогда не шутит и никогда не говорит серьезно. Ну вот не совсем шуточные песни Высоцкого, “по тундре, по широкой дороге”. Стеб? Безусловно, стеб. С другой стороны, это правда? Безусловно, правда.

— Ваше замечательное стихотворение — “Скинхедский роман”. Откуда вы брали информацию?

— Мой сын когда-то был скинхедом. Но потом отошел от этого. Да, это он мне рассказал — про фирму, которая делает лучшие ботинки для скинхедов...

— А как реагируете, когда вас сравнивают с поэтом Иртеньевым?

— Вот это мне не нравится. Тут так: есть объект сатиры и есть сам Иртеньев, который, значит, этот объект высмеивает. У меня такого нет, я не отделяю себя от объекта. “Землекоп траншею роет, вгрызаясь в грунт за пядью пядь, то пыль со лба стряхнет порою, то потную откинет прядь, русоволосый, конопатый, предрасположенный к вину” — тут все понятно, умный еврейский мальчик Иртеньев натерпелся от этих русоволосых, конопатых в школе и в армии...

Я все знаю про этого русоволосого-конопатого, ничего хорошего от него не жду, но, с другой стороны, я сам русоволосый и очень даже предрасположенный к вину. У Иртеньева есть твердые убеждения, а я ничего не считаю абсолютным добром и абсолютным злом, и у меня ни в одном тексте нет бичевания. Это, может быть, смешно, но не сатира. Все хорошо и плохо, рождает грусть и радость. Модное раньше словечко — “амбивалентность”.

— Знаете, выступал как-то писатель Веллер перед публикой, признался, что его любимое высказывание: “Человек испытывает амбивалентные чувства, глядя, как его теща падает в пропасть в его автомобиле”. Читала где-то, что вы советуете поженить Веллера и Новодворскую?

— Веллер слишком серьезен, это меня в людях отпугивает. И вообще, политика меня волнует только как тема для стихосложения.

— А что волнует?

— Здоровье с похмелья, прежде всего.

За бортом высокой литературы

— Как полагаете, у поэта должен быть имидж?

— Разные есть имиджи. Есть поэт для среднего класса, который работает дизайнером или другим офисным планктоном, ведет вполне себе буржуазный образ жизни. Говорят, пора уходить от образа поэта, к которому приучили нас XIX век — начало XX века — с подбитым глазом, пьяный, страдает за родину, рукава жует. А есть политический имидж, поэт-левак, например… Я придерживаюсь более традиционного имиджа — предсказатель-алкоголик.

— Что, в костюме никогда не ходите?

— Нет, у меня вообще нет костюма. Был какой-то — со свадебных времен. Если б мне он по работе был нужен…

— А кем работаете?

— Разнорабочим. Я в церкви рядом с Центральным телеграфом, где идет реставрация, там надо то растворчик подмесить, то машинку раскрутить. Сейчас занимаюсь трудотерапийной работой — отдираю от колонн краску.

— А литературная всякая жизнь, поэтическая тусовка?

— Я не член литературной жизни общества, меня туда не берут. Время от времени кто-то звонит, пригласит где-то что-то прочесть, а в основном я вешаю в “живом журнале” стихи, если не очень поганые получились. Когда наберется на книжку, иду искать издательство, которое согласится ее издать. Так иногда смотришь — поэт идет. Ну, нажрешься с ним. Или вот с Андреем Родионовым (еще один современный поэт. — В.К.) сидим выпиваем, сейчас, правда, все реже, Родионов в большие литературные генералы выбивается. Это лучший поэт России. В Москве человек полтораста-двести копошатся в одних и тех же местах, не захочешь — познакомишься.

— Почему ж не берут вас туда?

— Берут тех, кого печатают приличные издательства, а не какие-то подозрительные вроде “Ракеты” или “Красного матроса”. Которые выдвигаются на премии, о которых пишут критики. Я в этом смысле не достиг такого уровня профессионализма. А вообще у нормального человека представление о поэзии такое, что читать ее, в общем-то, ни к чему. Знает человек “У лукоморья дуб зеленый”, ну и достаточно, чего еще? Лучше все равно не напишут.

Свобода под угрозой

— А правда, что вас чуть не посадили?

— Нет, пока даже бумажки никакой не пришло, одни слухи. В “живом журнале” Гельмана появляется сообщение, что на мою книжку заведено уголовное дело по статье 282 — разжигание межнациональной розни. Оказалось, что в Ульяновске ведут левацкий сайт, который поссорился с администрацией Ульяновска, там висело несколько моих текстиков, и администрация Ульяновска подала в прокуратуру... Там даже не против меня, а против сайта. Все это полная ерунда. Тут дело в том, что человек решил посадить другого человека. Я букашка маленькая, вряд ли кто-то наверху решил меня посадить, а так — лирический герой в стихотворении что-то там говорит... Я не юрист, но раньше таких прецедентов у нас не было. Пытались кого-то привлечь, но так все это повисло.

— Если дым поднимется, будете ходить с гордо поднятой головой, называть себя поэтом-страдальцем, невольником чести?

— Если суд будет, я с удовольствием похожу, да, я бы там... да...

— Вы, говорят, социально-политический лирик?

— Лирик вдохновляется своими внутренними чувствами, переживаниями, любовью, похмельем, временами года. И есть агитатор, горлан-главарь, который поет про свое отечество-республику. А почему политику нельзя пропускать через себя, как любовь и погоду? Мне не нравится слово “поэт”, мне нравится “стихослагатель”. Я себе интереснее как производитель текстов.

— Начинали наверняка как обычный лирик?

— Начал как все, в 12 лет под Блока писал, в 14 — под Мандельштама, потом пытался найти что-то свое...

— А какое первое социальное стихотворение?

— C него начинается первая книжка, “Песня ветеранов защиты Белого дома”. Я подумал, что если этот актуальный факт скрестить с песней про батальонного разведчика...

— Тогда рассказывайте, как защищали Белый дом. Всю правду!

— Я проснулся от звонка своей девушки, которая говорит: танки кругом, свобода под угрозой, пойдем к Белому дому. Но в первую ночь меня там не было, у этой девушки замок сломался, я выламывал ей дверь, стамески там всякие, выпил водки. И на следующее утро, опять с похмелюги, деваться некуда — пошел к Белому дому. Записали меня в какую-то сотню-десятку... Про это каждый расскажет — дождь, куча народу, слухи: штурм, сейчас будет штурм... стояли мокли... Утром пришел домой спать, вечером проснулся — опять пошел, а там уже карнавал, все пели-плясали, поздравляли, значит, друг друга с победой.

Новый мир построили

— Судя по вашим стихам, по Советскому Союзу вы тоскуете.

— Пришла новая реальность. В Советском Союзе мне трудно было выживать, и вот, когда к 36 годам я научился там выживать, он совершенно закономерно развалился, и я оказался в другой, жестокой, мрачной, суетливой реальности, в которой, видимо, выживать не научусь никогда. Так вполне себе комплекс, с одной стороны, ностальгии (тем более там была молодость, что всегда хорошо), с другой стороны — новый мир оказался тоже как-то малоприятен.

— А что лично вам плохого сделал Советский Союз? Неужто писать не давали?

— Писать я, может, и писал, но никто этого не читал. Сама жизнь давалась с трудом. Я вообще слабоприспособленный к жизни человек. Я долго не мог найти себе друзей, девушку.

— Но тут уж советская власть, кажется, ни при чем.

— Да, но если при тепличных условиях Советского Союза — так это все трудно было... С 13 до 27 лет у меня были потерянные, пустые, несчастные годы. Независимо от советской власти.

— А зависимо?

— Ах, вам, молодым, не понять! Ну вот представьте, что во всем мире что-то происходит, а ты ничего не знаешь. Вышел фильм “Звездные войны”, он гроша ломаного не стоит, ты прочтешь о нем статью, но сам посмотреть его не можешь! Или: в мире где-то есть стриптиз, тебе будут рассказывать, как это ужасно, но ты его никогда не увидишь! Весь мир ходит в джинсах, а ты не ходишь.

— Что в вашу жизнь внесла перестройка?

— В 1991—1992 годах я жил в настоящей бедности. В Советском Союзе богатые, может, и догадывались, что они богатые, а бедные не знали, что они бедные. А после победы демократии сразу стало все ясно.

— Про похороны Брежнева у вас есть стихи. Неужели настолько отпечатались в памяти?

— День был дождливый, нудный. Мне бросилось в глаза, что все таблицы, которые раньше висели, с указанием, в каком кинотеатре какой фильм идет, были заклеены белой бумагой. Почему-то не черной, а белой. А потом появился Черненко, который выглядел ненамного живее лежащего в гробу Брежнева. Было ощущение, что живем в карточном домике, чуть потянешь, и все. Думаю, что началось все не с Горбачева, а с Андропова, не надо ему было понижать цены на водку, которые до него двадцать лет немножко, но повышали. Не надо было расстраивать директора гастронома №1. Не надо…


СКИНХЕДСКИИ РОМАН

Из-за тучки месяц

Выглянул в просвет.

Что же ты не весел,

Молодой скинхед?

Съежившись за лифтом,

Точно неживой,

Отчего поник ты

Бритой головой?

Парень ты не робкий,

И на всех местах

Ты в татуировках,

В рунах да в крестах.

Хороши картинки,

Как видеоклип,

Хороши ботинки

Фирмы “Gettа grip”.

Фирма без обмана.

В этих башмаках

Вставки из титана

Спрятаны в мысках.

Чтоб не позабыл он,

С гор кавказских гость,

Как с размаху пыром

Биют в бэрцовый кость.

Почему ты в угол

Вжался, как птенец,

Или чем напуган,

Удалой боец?

На ступеньку сплюнул

Молодой скинхед,

Тяжело вздохнул он

И сказал в ответ:

— Не боюсь я смерти,

Если надо, что ж,

Пусть воткнется в сердце

Цунарефский нож.

И на стадионе

Пусть в любой момент

Мне башку проломит

Своей палкой мент.

Но бывает хуже

Черных и ментов,

Есть сильнее ужас —

Первая любовь.

Та любовь, короче,

Это полный крах,

Это как заточкой

Арматурной в пах.

Это как ослеп я,

И меня из мглы

Протянули цепью

От бензопилы.

Русская рулетка,

Шанс, как будто, есть.

Ну, а где брюнетка

Из квартиры шесть?

С книжками под мышкой

В институт с утра

Шмыгала, как мышка,

Поперек двора.

С ней, как в пруд подкова,

Я упал на дно,

Не видал такого

И в порнокино.

Липкие ладони,

Рта бездонный ров.

Вот те и тихоня,

Дочь профессоров.

А потом еврейкой

Оказалась вдруг,

Жизнь, словно копейка,

Выпала из рук.

Мне теперь не деться

Больше никуда,

Обжигает сердце

Желтая звезда.

Как один сказали

Мне все пацаны,

Из огня и стали

Грозные скины:

— Ты забыл обиды,

Боль родной земли.

Эти еврепиды

Тебя завлекли.

И тебе, зараза,

Лучше умереть.

Пусть вернут алмазы,

Золото и нефть.

Чтоб твоей у нас тут

Не было ноги,

Шляйся к педерастам

В их “Проект О.Г.И.”.

И убит презреньем,

Хоть в петлю иди,

Я искал забвенья

На ее груди.

Вдруг вломились разом

К ней отец и мать

И, сорвав оргазм нам,

Начали орать:

— Прадеды в могиле!

Горе старикам!

Мы ж тебя учили

Разным языкам!

Жертвы Катастрофы!

Похоронный звон!

А тут без штанов ты

Со штурмовиком!

Не гуляй с фашистом,

Не люби шпанье...

В США учиться

Увезли ее.

И с тех пор один я

Три недели пью.

Страшные картины

Предо мной встают.

Сердце каменеет,

Вижу, например,

Там ее имеет

Двухметровый негр.

Весь он, как Майкл Джордан,

Черен его лик.

Детородный орган

У него велик.

А я не согласен,

Слышите, друзья!

Будь он хоть Майк Тайсон,

Не согласен я!




    Партнеры