Балтийское море страстей

Эрнест Мацкявичус: “В 14 лет папа пообещал принести мне качественную порнуху”

27 июля 2008 в 16:03, просмотров: 733

Года четыре назад ведущий программы “Вести” на канале “Россия” Эрнест Мацкявичюс был самым желанным ньюсмейкером для журналистов светской хроники. Сначала вся страна наперебой обсуждала женитьбу Эрнеста. Потом светские хроникеры переключились на его новорожденную дочь. В какой-то момент Мацкявичюсу стало не по себе от такого пристального внимания прессы и просто любопытных. И он объявил мораторий, касающийся публичного обсуждения своей личной жизни. А совсем недавно специально для “МК” этот мораторий прервал.

“Меня сформировало окружение родителей”


— Давай начнем с детства. В каком возрасте юный Эрнест впервые захотел в телевизор?

— У меня ощущение, что я хотел туда всегда, с тех пор как решил посвятить себя журналистике. Это было в седьмом классе. Поступив в школу молодого журналиста, начал с плохо скрываемой завистью посматривать в сторону телевизионных ведущих. Телевизор мне тогда казался недосягаемой вершиной, практически божественным Олимпом. Я даже себе порой боялся признаться, как хочу туда, к ним. Даже в университете попытался убежать от своей тайной мечты, поступив учиться на газетного журналиста. Но на третьем курсе мой божественный Олимп поманил настолько, что сдерживать себя я уже не мог и стал подрабатывать на телевидении.

— А до седьмого класса какие профессии на себя примерял?

— Разные были варианты. Например, подумывал быть военным, как дедушка. Потом хотел быть врачом, потом — ученым-ядерщиком. И практически постоянно мечтал профессионально играть в футбол и всех обыгрывать.

— А быть артистом? Ты же сын театрального режиссера...

— Вот как раз к седьмому классу я сузил выбор будущей профессии до двух путей — папиного и маминого. Выбрал в итоге мамин. Она у меня журналист, долгое время работала в “Вечерней Москве”. А театр перестал быть для меня абстракцией в 1978 году, когда мы с семьей перебрались из Вильнюса в Москву. В Литве мы жили патриархальным укладом по строго расписанному распорядку, спать ложились после 22.00, когда заканчивалась программа “Время”, и если телефон вдруг звонил позже, это было целое событие в семье. В Москве же телефон трезвонил круглые сутки каждые полторы минуты, а в полночь жизнь только начиналась: многочисленные гости, ночные чаи и беседы об искусстве, в которых мне разрешалось принимать участие, несмотря на то что утром надо было встать, послушать “Пионерскую зорьку” и идти учиться. В 12 лет я уже рассказывал за общим столом свежие анекдоты, причем не всегда детские. И никто меня почему-то не одергивал. Мне вообще-то нравилось привлекать к себе внимание и удивлять. И сначала для реализации этого стремления я попробовал выбрать театр. Записался в студию пантомимы, которая ковала кадры для папиного “Театра пластической драмы”, потом увлекся Театром кукол Образцова и открыл дома небольшой его филиал. Где-то в старых чемоданах до сих пор хранятся мои куклы, сделанные из пузырьков из-под шампуня и старых шапок. Папины спектакли почти не пропускал. Даже играл в одном из них. Роль была короткая, но значимая — роль ангела. Со многими артистами папиного театра у меня до сих пор сохранились теплые отношения. С легкой руки одного из них за мной в театре на долгие годы закрепилось прозвище Дорогой Эрнестик.

“Давай, затягивайся!”

— При этом жили мы в обычном рабочем районе на самом что ни на есть Пролетарском проспекте, и школа тоже у меня была простая — пролетарская. Потому, приблизившись к сложному переходному возрасту, я обнаружил, что моим культурным семейным бэкграундом авторитет среди товарищей на улице не заработаешь. Пришлось погрузиться в “дворовую романтику”. А ярлык “сын интеллигентных родителей” остался только как воспитательное оружие учителей, которое они охотно использовали всуе.

— В дворовых компаниях ты был в авторитете?

— Старался. Я был самым маленьким в классе, не поспевал за московскими акселератами и выглядел моложе своих лет, причем значительно. Сейчас мне почти сорок, и это уже не проблема. А в 15 лет все было иначе. Пришлось заняться спортом, научиться махать кулаками. Но некоторая детскость в облике все равно сохранялась. Особенно было обидно, когда мне, только что вернувшемуся из армии, отказывались продавать в магазинах спиртные напитки.

— А курить тебе лояльные родители разрешали?

— Скорее не запрещали. Первый свой интерес к табаку я удовлетворил еще в Вильнюсе в семь лет. Мы с пацанами курили в дупле гигантского дуба, растущего на школьном дворе. Однажды нас там застукали. Состоялся тяжелый разговор с мамой. А папа, когда узнал об этом, после ужина достал из кармана пачку “Космоса” и сказал: “Ну пойдем покурим”. Я готовился отметить свой восьмой день рождения, и такое предложение мне польстило. Мы вышли в коридор, закурили. Отец присмотрелся ко мне и спросил: “Ты чего не затягиваешься?” — “Как могу, так и курю”, — ответил я. “Нет, родной, давай по-настоящему”, — потребовал отец. Я затянулся. Последствия мне не понравились. С тех пор не курю. Пробовал потом начать — не получается.

“Когда узнал про секс, был в шоке”

— Про “это” ты впервые узнал во дворе или от родителей?

— Дома от меня ничего особо не скрывали, но и сложные темы специально не педалировали. Поэтому впервые всю правду я узнал от старших товарищей. Это был шок. Я не мог спать двое суток. Но потом понял, что к новой реальности надо привыкать. И привык. Спустя какое-то время отец сам завел со мной “серьезный разговор” и предложил обращаться, если что-то будет непонятно. Незадолго до этого произошел случай, который стал в нашей семье практически хрестоматийным. Один мой одноклассник, когда нам было по 14 лет, случайно нашел пачку эротических фотографий не очень хорошего качества.

— Стоп. С этого места поподробней: где в Москве в то время можно было найти пачку эротических фотографий, пусть и неважного качества?

— Оказалось, можно — в нише под лестницей, в подъезде, где он обычно прятал от взрослых сигареты. Однажды он полез в тайник, но сигарет там не обнаружил. Зато обнаружил стопку снимков — видимо, кто-то компенсировал ими стыренные сигареты. У меня — юноши, воспитанного на французских импрессионистах и фресках Микеланджело, данное произведение искусства не вызвало особого интереса. Ни эстетического, ни биологического. Но когда о просмотре стало известно родителям и учителям, часть коллективной ответственности легла и на меня. Мама меня пристыдила, спросила, что бы я сказал, если бы девушка, которая мне нравилась, занималась просмотром таких фотографий. Я честно ответил, что скорее всего заинтересовался бы такой девушкой. Тогда мама рассказала обо всем отцу. Папа молча выслушал историю, закурил, потом задумчиво спросил, цветные ли были снимки. Узнав, что черно-белые да еще и некачественные, сказал: “Плохо. Если хочешь, я тебе цветные достану”.

— А как завоевывалось в те годы внимание противоположного пола?

— Было одно секретное оружие, приобрести которое мне тоже, кстати, помог папа и занятия в его студии пантомимы. Мое бурное созревание в ту пору пришлось на период повального увлечения брейк-дансом. Тот, кто обладал навыками брейка, пользовался безоговорочным авторитетом среди сверстников и вызывал повышенный интерес сверстниц. Увидев как-то раз на дискотеке профессиональных брейкеров, я заметил сходство их движений с тем, что видел на папиных спектаклях. В тот же вечер я попросил отца дать мне несколько уроков. И через месяц я довольно сносно делал “волну” и “крокодильчика”. Этого оказалось достаточно, чтобы вскоре у меня появились новые друзья и заботливые подруги. Кстати, позже, в армии, брейк помог мне найти общий язык со старослужащими и счастливо избежать такого неприятного явления, как дедовщина.

“Позволяю жене быть шеей”

— Тебе пришлось два года жить буквально под прицелом фотокамер и под пристальным вниманием к себе, к жене, к дочке. Каково это?

— А знаешь, мне первое время это даже нравилось. Ведь так называемая узнаваемость и повышенное внимание к собственной персоне — один из главных критериев в работе “человека из телевизора”. Так мне казалось. Но потом я вдруг почувствовал, что перешел определенную черту и слишком глубоко пустил в свою жизнь посторонних. И началось то, что моя коллега Лиза Листова в свое время назвала жизнью “кишками наружу”. Эта форма существования бывает особенно тягостной, когда не все в твоей жизни в порядке, но ты должен отвечать на светские вопросы, делать безмятежно-счастливое лицо и соответствовать неким “глянцевым” стандартам. Я так не смог. Последние несколько лет у меня очень тяжело болел отец, и его спасение стало для меня главным смыслом жизни. Иногда хотелось выть от бессилия, потому что не на что было купить препараты, а в больнице отказывали в госпитализации. А корреспондент популярного журнала в этот момент спрашивал меня по телефону о моих любимых брендах и о том, в каком бутике я предпочитаю одеваться. Я придумывал какую-нибудь чушь, чтобы не признаваться, что уже три года покупаю вещи на Петровско-Разумовском рынке. А потом, когда отца не стало, вся система ценностей, существовавшая в моем сознании раньше, все представления о добре и зле как будто обнулились и теперь выстраиваются снова.

— Есть в Москве места, где ты можешь уединиться и отдохнуть от всех и от всего?..

— К сожалению, с ростом моей популярности таких мест, где я могу побыть совсем один, наедине с самим собой, становилось все меньше и меньше. И сегодня, как это ни прискорбно, их практически не осталось.
— Тебя легко вывести из себя или тебе свойственна анекдотически-хрестоматийная прибалтийская флегматичность?

— Я стараюсь сохранять спокойствие в любой ситуации. Но спокойствие это только внешнее. Внутри бурлит океан страстей. Ну если не океан, то как минимум море. Балтийское. (Смеется.) Поэтому, если задаться целью, вывести из себя меня можно. Но, поверь, лучше этого не делать.

— Срываешься в основном на работе или в семье?

— К сожалению, свидетелями моего плохого настроения чаще становятся близкие. Очень надеюсь, что им хватает мудрости понять, что это временно.

— Говорят, что в идеальной семье муж — голова, а жена — шея.

— Значит, у нас идеальная семья. Я, вне всякого сомнения, голова. Которая позволяет Алине быть шеей. Когда мы только познакомились, ей было 17. Разумеется, мне хотелось, чтобы она скорее выросла, стала жить моими интересами, могла поддержать разговор на любую, близкую мне тему. Поэтому делился всем — новостями, мыслями, опытом, историями из собственной биографии, не всегда, наверное, приятными для жены, но определенно поучительными. И, конечно, почти в любой ситуации спрашивал совета, чтобы дать возможность девочке почувствовать себя взрослой, способной к самостоятельным решениям. И она почувствовала. Попробуй теперь реши что-нибудь без нее!

— Когда родилась Даля, не было опасений, что с девочкой будет посложнее, чем с пацаном?

— Еще неизвестно, с кем сложнее. Хотя, когда стало известно, что у нас с Алиной будет ребенок, я почему-то был уверен, что родится мальчик. Когда выяснилось, что ожидается девочка, сначала растерялся, потом смирился, а потом понял, что только девчонку и хочу. Да и от второй не отказался бы! Конечно, ребенком надо заниматься. И я понимаю, что не уделяю ей достаточного количества времени и внимания — слишком много работы. Но думаю, что наверстаю еще.

— В воспитании Дали ты используешь опыт своих родителей?

— Почему нет? У меня хорошая память, и я прекрасно помню лучшие педагогические приемы своих родителей. У них, по-моему, все получилось…



    Партнеры