Подкоп в Новогоднюю ночь

13 января 2002 в 00:00, просмотров: 629
  Героя этой истории я знал лично. В мои молодые годы по улице Горького постоянно прогуливался человек лет шестидесяти пяти, всегда прекрасно одетый, интересный и весьма значительный.
     С ним раскланивались и останавливались для беседы самые солидные теневики, любившие пройтись по московскому Бродвею.
     Я встречал его в ресторанах с красивыми шикарными дамами и хорошо помню, что он ездил на трофейной машине “ДКВ” белого цвета.
     Одним словом, весьма заметный господин московского полусвета. Должность он занимал весьма скромную, работал старшим администратором сада “Аквариум”.

    
     Но тем не менее он любил рискнуть на бегах и в компании заядлых московских преферансистов занимал не последнее место.
     Сад “Аквариум”, где теперь вход в Театр Моссовета, был тихим и уютным оазисом в самом центре Москвы. Прекрасный летний кинотеатр, а в глубине, в искусно сделанной раковине, помещалось славное кафе, в котором радовали клиентов свежайшим пивом.
     Как-то мы сидели в этом милом заведении с Игорем Скориным и старейшим муровским сыщиком Алексеем Ивановичем Ефимовым. Он пришел в угрозыск еще в развеселые времена нэпа и был одним из первых оперативников, получивших в тридцатые годы орден “Знак почета” за знаменитое дело об убийстве учительницы Прониной в городе Мелекессе.
     Мы пили пиво и разговаривали, когда мимо нас прошел уже знакомый мне старший администратор и вежливо поклонился моим собеседникам.
     — Видишь, Игорь, — сказал Ефимов, — лично Борька Скорняков.
     Скорин засмеялся и долго смотрел вслед элегантному господину.
     Много позже Ефимов показал мне старые протоколы и рассказал забавную историю.
* * *
     Самый разгар нэпа, двадцать шестой год. В Столешниковом — огромный магазин Скорнякова. Владелец его входил в десятку самых богатых московских коммерсантов.
     Был он бездетным, и единственным наследником его стал племянник Борис. Работал он клерком в конторе московского издания сменовеховской газеты “Накануне”, издававшейся в Берлине, жалованье получал маленькое, но очень любил красивую жизнь.
     Бега, модный московский сад “Эрмитаж”, кабаре “Не рыдай” и, конечно, казино на Триумфальной площади. Было такое заведение в те годы в Москве, деньги, полученные от рулетки и за зеленым столом, шли в помощь беспризорным детям.
     Борис Скорняков оказывал посильную помощь беспризорникам, оставляя на рулетке и пти-шво весь свой заработок и вспомоществование дорогого дяди.
     Деньги ему были нужны чудовищно, но с уголовщиной он связываться боялся.
     В ресторане “Ампир” он познакомился и подружился с Леонидом Крафтом, бывшим краскомом, уволенным из армии после партийной чистки.
     Однажды, когда с деньгами у друзей стало совсем плохо, Крафт поведал Борису интереснейшую историю.
     Когда-то он был порученцем знаменитого авантюриста времен Гражданской войны, командарма Юрия Саблина.
     В Москве красный военачальник проживал в гостинице “Метрополь”, в которой в те годы жила вся большевистская верхушка.
     Так вот, Крафт точно знал, что в своем номере Саблин припрятал золото и камни, громадные ценности, отбитые в качестве трофеев у белогвардейцев.
     Решение возникло сразу: обыскать номер и найти искомое.
     Но как это сделать? Даже во времена нэпа в “Метрополе” было непросто снять номер.
     Кладоискатели одолжили денег где могли, нашли ход к администратору гостиницы, и им удалось за крупную взятку снять бывший номер Саблина в новогоднюю ночь.
     В роскошном “Метрополе” гуляли и веселились московские коммерсанты и прочие модные люди.
     А Крафт и Скорняков обыскивали номер.
     Уж время подошло к трем часам, а следов сокровищ так и не обнаружилось. Друзья приуныли. Решили напоследок поднять вытертый ковер, закрывавший весь пол в гостиной.
     Подняли и обратили внимание, что паркетные плитки ровно посередине комнаты были чуть иного цвета и образовывали большой квадрат.
     Они подняли этот квадрат, и вот он — знаменитый клад Саблина. Толстая медная доска была прикручена к доскам здоровыми гайками. Они отвинтили одну. Потом вторую, третью, четвертая оказалась самой тяжелой, но они поднажали и... внизу в ресторане раздался дикий грохот — рухнула вниз одна из люстр.
     Медная доска оказалась креплением ресторанной люстры.
     Скорняков и Крафт не успели опомниться, как в номер влетели милиционеры и, скрутив кладоискателей, передали их дежурному оперу МУРа Алексею Ефимову.
* * *
     Алексей Иванович Ефимов был человеком необыкновенным. Я познакомился с ним на гулянке по случаю годовщины МУРа. Невысокий, стройный, моложавый подполковник поразил меня набором орденов на груди: Ленина, два Красного Знамени, “Знак Почета” и Отечественной войны. Не считая боевые и юбилейные медали.
     — Как ты думаешь, сколько ему лет? — спросили меня.
     — Под шестьдесят, — ответил я.
     — Алексею Ивановичу уже давно за семьдесят.
     Так я познакомился и подружился с оперативником, начавшим работу в МУРе еще в двадцатых годах.
     Трудно рассказать обо всех операциях, в которых принимал участие Алексей Иванович, но одна из них была весьма любопытна.
* * *
     В двадцать восьмом году милицейская многотиражка напечатала статью “Муровцы прекрасно работают”.
     “Четвертым районом МУРа во главе с помощником инспектора Е.М.Максимовой и А.Н.Жуковым раскрыто дело о краже с подкопом из магазина Госторга на Б.Дмитровке мехов на 22000 рублей. Виновник — сын бывшего начальника Московской сыскной полиции С.Швабо и его соучастники были арестованы и преданы суду”.
     Репортеры из милицейской газеты ошиблись. Казимир Станиславович Швабо никогда не был начальником Московского сыска. Свою службу в полиции он начал со скромной должности сыщика в летучем отряде. В те годы это полицейское подразделение было самым боевым. Сотрудники его работали по всей Москве. Они ловили “карманников” в трамваях и на рынках, занимались квартирными кражами, сажали за решетку конокрадов и собачьих воров, ловили уличных грабителей.
     Работа в летучем отряде давала его сотрудникам неоценимый опыт и прекрасное знание преступного мира Москвы. Казимир Швабо был отличным сыщиком, получил все причитающиеся полицейскому, служащему без классного чина, медали и был повышен.
     Он стал надзирателем сыскной полиции в Тверской полицейской части. Это была самая сложная территория в Москве. Все модные и ювелирные магазины, богатые квартиры, лучшие кофейни и рестораны.
     Швабо еще в летучем отряде создал весьма сильный агентурный аппарат, поэтому ему удалось расстроить несколько крупных магазинных краж и квартирных грабежей.
     Он был отличным профессионалом и, хотя не имел “руки”, которая проталкивала бы его по служебной лестнице, к 1915 году выбился в чиновники для поручений Московской сыскной полиции. И хотя чин был пожалован ему всего XII класса, губернский секретарь, что в наше время равно лейтенанту милиции, он стал одним из четырех старших оперативных работников Московского сыска и получил должность весьма перспективную для роста.
     Курировал он по-прежнему Тверскую полицейскую часть, где у него сложились прекрасные рабочие отношения.
     Чиновник полиции получал неплохое денежное содержание, и Швабо нанял квартиру в Ермолаевском переулке, дом 7, у него был установлен телефонный аппарат номер 160-76.
     Надо сказать, что чиновникам полиции в те годы квартиру оплачивало государство.
     Семья у него была небольшая. Он, жена, сын Станислав, гимназист.
     Швабо мечтал, чтобы сын, получив аттестат, поступил в Институт инженеров путей сообщения.
     В те годы инженер был весьма уважаемым и обеспеченным человеком.
     Жизнь шла своим чередом. Швабо ловил мазуриков, жена вместе с кухаркой хлопотала по дому, а сын прилежно изучал науки.
     Но однажды ночью, в начале октября 1916 года, в квартире зазвонил телефон.
     Швабо снял трубку и услышал голос своего агента, предложившего ему встретиться в десять часов в Нескучном саду.
     Агент телефонировал ему из ресторана, так как на квартире у него телефона, естественно, не было.
     Морозным декабрьским утром они встретились в Нескучном саду. Агент был человеком солидным, поэтому походил на степенного купца.
     — Слышь, Станиславович, — начал он сразу же. — Веденяпин объявился.
     — Интересно, и поэтому ты мне ночью телефонировал?
     — За фрея меня не держи. Веденяпин дело ставит.
     — Какое?
     — Ювелирный магазин. “Пале-Рояль” помнишь?
     — Кузнецкий мост, дом 5.
     — Точно. Так он его взять хочет.
     — Он же “медвежатник”, налеты не его дело.
     — Он подкоп готовит, чтобы в новогоднюю ночь сейфы потревожить.
     Швабо, взяв лихача, погнал его в Гнездниковский, где помещалась сыскная полиция, и пошел в кабинет начальника коллежского советника (полковника) Маршалка.
     От такой новости у Карла Петровича немедленно улучшилось настроение. Еще бы, взять с поличным такого воровского Ивана, как Веденяпин по кличке Лапа. (В те годы Иваны были тем же, что нынче воры в законе.)
* * *
     Операцию разработали быстро. Агент сообщил, что две недели назад у истопника дома 5 началась типичная болезнь российских интеллигентов — запой. Поэтому Александровский комитет прислал на эту должность увечного воина, георгиевского кавалера. Воин этот на фронте ни одного дня не воевал, а был тверским вором-“форточником” Соловьем.
     Ночью Соловей и Веденяпин со товарищи рыли подкоп, чтобы попасть в магазин в праздничную ночь, когда сторожа на улице уже пьяные, а городовой делает обход квартир с поздравлениями, получая в каждой рюмку водки и серебряный рубль.
     Продумано было точно, с учетом российского менталитета.
     Через неделю Швабо с двумя надзирателями подъехал в магазин и попросил управляющего вызвать к себе истопника и держать его до особого распоряжения.
     Навесной замок ловко открыли отмычкой, попали в котельную и обнаружили подкоп. Теперь надо было ждать.
     В канун Нового года торговля у ювелиров шла как никогда успешно. Народу в магазине было битком. Поэтому никто не обратил внимания на десять солидно одетых господ, в разное время пришедших в магазин.
     Наконец “Пале-Рояль” закрыли, а господа остались в служебных помещениях.
     Нортоновские часы в торговом зале пробили двенадцать раз, послышался удар, и паркет треснул. В пустой зал влезли четверо. Двое пошли потрошить витрины прилавков, а двое направились в комнату, где стояли сейфы.
     Веденяпин был “медвежатником” опытным и первый сейф вскрыл через полчаса. Когда он начал перегружать деньги и драгоценности в объемистый саквояж, вспыхнул свет и вместо Деда Мороза появился Швабо с браунингом в руке, а с ним девять молодцев из летучего отряда.
     — Руки вверх. Все арестованы.
     Один, самый шустрый, прыгнул в лаз, но там его уже ожидал помощник пристава с городовым.
     Градоначальник генерал Климович оценил работу сыщиков, все получили награды, а Швабо — очередной чин, коллежского секретаря, и прицепил на погоны еще одну звездочку.
     По случаю сыскной удачи и нового чина Швабо устроил дома прием для сослуживцев, на котором много говорили о подкопе и Веденяпине, поздравляли Швабо и желали счастья его сыну, гимназисту Стасику.
     А потом грянула Февральская революция, и демократическая власть разогнала старых сыщиков, запретила агентурную работу как позорящую гражданина свободной России и объявила всеобщую амнистию. После так называемой перестройки мы хорошо представляем, как это происходило.
     Страна погрузилась в уголовный террор.
     Исчез Казимир Швабо, а сынок его не стал инженером-путейцем, а выбрал другую дорогу — воровскую.
* * *
     Летом 1928 года к дежурному по МУРу поступило сообщение о краже мехов в магазине на углу Столешникова и Б.Дмитровки.
     Оперативная группа во главе с инспектором Екатериной Максимовой прибыла на место происшествия.
     В торговом зале ничего украдено не было. Все меха и изделия оказались на своих местах.
     Максимова крайне удивилась.
     — Так что же у вас украли? — спросила она директрису.
     — Пойдемте в подвал.
     — Почему в подвал?
     — Там у нас хранилище.
     Перед взорами оперативников открылись три взломанных шкафа.
     — Здесь мы хранили самые ценные меха, — пояснила директриса.
     Опера внимательно осмотрели подвал. Попасть сюда можно было только через торговый зал.
     И тут они заметили узкий лаз, пробитый между ступеньками кирпичной лестницы.
     — Куда он ведет? — спросила Максимова.
     — Не знаю, вчера его не было, — вздохнула директриса.
     Ефимов как самый молодой и худенький зажег карманный фонарик и полез в щель. Сначала он попал в какой-то колодец, в котором виднелась нора. Ефимов полез дальше и оказался в небольшом отсеке, где стояли бочки, ящики, ведра, заполненные землей. Над его головой зияла дыра.
     Он подтянулся на руках и оказался в котельной, заваленной землей, дверь была открыта, и он вышел на улицу.
     Ограбление, видимо, произошло в субботу, так как магазин не работал в воскресенье и понедельник.
     Следовательно, у грабителей было в запасе целых два дня, чтобы спрятать награбленное.
     Старшей группы по расследованию преступления была назначена Максимова — единственная женщина-инспектор во всей столичной милиции.
     Началась обычная оперативная работа: опросы, накачка агентуры. Поднимались архивы. Искали аналогичный преступный почерк.
     Только архив Московской сыскной полиции поднять они не могли, так как он практически весь был похищен уголовниками в феврале семнадцатого, когда они вместе с демократической общественностью громили учреждения полиции.
     И, конечно, проводились любимые мероприятия того времени — облавы. В Москве трещали блатхаты и “малины”, тайные катраны и дома свиданий.
     Скорняков и портних чуть не ежедневно таскали в милицию.
     На одной из “малин” в Зоологическом переулке, которую держали две сестренки-двойняшки, прихватили среди прочих домушника Карпушу.
     Уж больно не понравились инспектору Жукову его забинтованные руки.
     В МУРе врач снял бинт, и Максимова увидела на Карпушиных руках мозоли, кровоподтеки и ссадины.
     Воровские руки в мозолях — такого, пожалуй, никто не видел.
     — Скажи-ка мне по душе, Карпуша, где ты так руки натрудил?
     — А что говорить, — закурил дорогую папиросу вор. — Я на бану в картишки кинул с какими-то фраерами, выиграл, а они монету отдавать не захотели, вот и подрался с ними.
     Максимова пригласила медэксперта, он обследовал раны, дал заключение, что нанесены они в разное время, металлическим предметом. Возможно, при работе ломом.
     Но Карпуша о подкопе и магазине ничего слышать не хотел и твердо стоял на своем.
     Времена тогда были веселые, и вора отправили в камеру. Начался самый ответственный период, как говорят оперативники, “работа понизу”.
     Хоть и битый вор был Карпуша, но не смог распознать одного из лучших камерных агентов. Тот, по версии, уходил на волю, с ним Карпуша решил передать записку.
     Она была адресована его подруге, проживавшей в Кондратьевском переулке.
     Агент отправился по адресу.
     Там его встретила молодая красивая женщина, которая, прочитав записку, сказала:
     — Ничего ему делать не буду. Он, паскуда, пообещал подарить мне каракулевое манто, а сам его загнал и деньги пропил. Ты к его дружкам иди, пусть они ему помогают.
     — А где я их найду? — изумился агент.
     — А они в Ермолаевском переулке на хате у Стасика гуляют.
     Немедленно в Ермолаевский выехала группа оперативников. В квартире был задержан Станислав Швабо и еще один хорошо одетый мужчина.
     Документы у обоих были в полном порядке. В комнатах никаких следов пьянки, которые обычны для блатхат.
     Приличная квартира вполне приличного человека.
     Обыск длился три часа. Ничего, хотя бы отдаленно напоминающего мех, найти не удалось. А слова подруги Карпуши о том, что его дружки гуляют у Стасика, было не чем иным, как непроверенной оперативной информацией.
     День был жарким, и окна в квартире были открыты. Только на кухне они почему-то оказались на задвижках.
     Окна эти выходили на глухую стенку соседнего дома. Инспектор Жуков вместе с Ефимовым открыли окна и увидели крепкие просмоленные веревки, прикрепленные к заранее вбитым металлическим костылям.
     Потянули за них и подняли в квартиру два мешка, набитых мехами.
     На допросе Станислав Швабо показал, что большую часть мехов он отправил в Барановичи, чтобы контрабандисты переправили их в Пинск.
* * *
     Архивы — удивительная вещь, в них находишь самые невероятные документы.
     Заметку из милицейской газеты “о сыне начальника Московской сыскной полиции Станиславе Швабо” Алексей Иванович Ефимов показал мне лет тридцать назад.
     Тогда это имя мне ничего не сказало. Но, начав работу над романом о Московской сыскной полиции, я увидел, что на самом деле с 1900 по 1917 год эту сложную службу возглавляли всего три человека: надворный советник Платонов, коллежский советник Кошко и коллежский советник Маршалк.
     Казимира Швабо я разыскал среди высших чиновников для поручений сыскной полиции.
     В заметке было сказано, что Швабо бежал за границу. Думаю, что нет, за границу уехал последний начальник Московского сыска Карл Петрович Маршалк, причем не бежал, а покинул страну с разрешения Московского Совета.
     Странная история семьи Швабо. Наверно, если бы не революция, Станислав стал бы инженером-путейцем, а его папаша дослужился бы до высоких полицейских чинов.
     Но в размеренную веками жизнь ворвались две революции, разрушили ее, и люди стали совершать поступки, на которые они, казалось, не были способны.
     Как значилось в архивах, Станислав Швабо был высокопрофессиональным и удачливым преступником.
     Думаю, бывший гимназист из общения с отцом и его сослуживцами получил отличное знание уголовных приемов и методов.
     Сын чиновника для поручений был не одинок. Мне приходилось сталкиваться с преступниками — детьми высоких милицейских начальников.
     Жизнь, кроме всего, — преемственность зла. Никто не может сказать, что толкает вполне обеспеченного и образованного человека на воровскую дорогу.
     Объяснить это невозможно. Этому можно только противостоять. А это и делали мои ушедшие из жизни друзья-сыщики и продолжают делать живые.
    


Партнеры