Чужая слава

6 июня 2004 в 00:00, просмотров: 208

Поколение за поколением складывали по ящикам и заветным углам смешные и трогательные предметы.

Однажды мы с моим товарищем разбирали у него старые залежи и наткнулись на множество изящных, но бесполезных вещей. Несколько поколений их барского рода в доме на Большой Дмитровке оставляли лорнеты, веера, перламутровые театральные бинокли, какие-то ножички, значки времен начала советской власти, коробочки с патефонными иголками...


Много всего разыскал в тот день мой товарищ Володя. Он брал в руки вещи и пересказывал мне их истории.

И я слушал их с грустью и завистью.

Я завидовал моему другу, потому что у меня никогда не было квартиры, где жили бы несколько поколений моих предков.

А мне приходилось жить в основном в казармах, гостиницах, общежитиях, а мои московские квартиры были временными прибежищами, как станции, на которых делаешь пересадку.

Поэтому, кроме книг и документов, ничего я не таскал за собой.

И однажды, разбирая старые бумаги, я нашел конверт, из которого выпал “Табель успеваемости и дисциплины ученика 5-го класса “Б” 127-й школы Хруцкого Э.”.

Табель был, как пулеметная лента патронами, плотно набит двойками.

Но вместе с этим напоминанием о моих мальчишеских несчастьях из конверта выпал немецкий железный крест с выломанной свастикой.

Огромное состояние в те дни, когда я получал двойки практически по всем предметам.

* * *

Август. 1992 год. Старый Арбат.

Совсем недавно отгремела бархатная, “колбасная”, как я ее назвал, революция.

Только что нас лишили денежных вкладов.

Бедными стали все, кроме вождей революции.

Напротив ресторана “Прага” у заклеенной лохмотьями демократических лозунгов стены играют музыканты.

Аккордеоны, скрипачи, джазовый коллектив Бориса Матвеева. Барды поют о том, что “у огня ждут наверняка меня”.

Стоят на земле картонные коробки, лежат шапки, футляры от скрипок.

В них бросают деньги. Кто сколько может. Не очень богатые люди приходили тогда на Арбат.

А дальше художники, готовые с закрытыми глазами сделать твой портрет, фотографы-пушкари, предлагающие сняться в обнимку с фанерным Ельциным или Горбачевым, лохотронщики, наперсточники.

Все как в годы моего военного детства на знаменитом Тишинском рынке.

Рядом с булочной стоит столик, на нем дощечка: “Куплю ордена, медали, наградные знаки”.

Мордастый мужик торгуется с парнем лет девятнадцати, продающим чужую военную славу. Два ордена Красной Звезды.



* * *

1940 год. Лето. Наш сосед вернулся из армии после финской войны.

Он выходит из подъезда, и мы видим на лацкане его серого костюма серебряную медаль на красной продолговатой ленточке.

Мы идем за ним. Забегаем вперед, чтобы посмотреть на сияющий в лучах солнца серебряный кружок.

Сосед смеется, садится на лавочку.

— Только, чур, грязными руками не трогать.

И мы читаем надпись “За отвагу” и разглядываем выдавленные на серебряном кругу танк и самолет.

Мы могли смотреть на медаль часами. Награда для нас, пацанов, была чем-то священным.

Впрочем, не только для нас.

Вспомните титры старых фильмов. Рядом с фамилиями актеров стояло слово “орденоносец”.

До войны награжденных было очень немного, и люди, получившие высокое отличие, пользовались не только народным вниманием, но и определенными благами.

Кроме того, орденоносцы в зависимости от важности награды получали так называемые орденские деньги.

Их отменили в сорок пятом, когда награжденных было великое множество и казна уже не могла поднять орденские суммы.



* * *

Во время войны был целый промысел — банды похитителей орденов.

На Тишинском рынке, в электричках, в поездах инвалиды, увешанные орденами и медалями, давя на жалость, просили милостыню.

Бравые офицеры-“фронтовики”, сияя орденами и медалями, вламывались в кабинеты чиновников, требуя лимитные продуктовые книжки для родственников, улучшения жилплощади, ордера на дрова, калоши, отрезы.

Это были, как вы поняли, мошенники. Документы у них были просто сделаны, а вот награды они добывали разбоем.

В Большом Кондратьевском переулке находилась знаменитая пивная.

Там постоянно сидели приблатненные. Заходят в пивную фронтовики с наградами на груди. Или отпускник, или фронтовик, следующий в свою часть после госпиталя.

Приблатненный сразу же прилипает к нему. Появляется водка.

Сначала нормальная, после с “малинкой”, то есть заряженная каким-то настоем.

Солдат или офицер дуреет. Его с почтением выводят из пивной, заводят во дворе за сарай и там снимают награды.

Для фронтовика это было крайне неприятно, но не трагично. В его удостоверении офицера или в красноармейской книжке были записаны награды, и, написав рапорт, он мог получить дубликаты наград, естественно, при соответствующем отношении начальства.

Это был бескровный метод отъема наград. Но урки есть урки. И ради наживы они шли на все.

Офицеров и солдат били по голове, чтобы отключить, а иногда и убивали.

В 1944 году танкист, младший лейтенант Андреев, Герой Советского Союза за Курскую дугу, возвращался в электричке из Ивантеевки.

Туда он ездил к родственникам, поэтому надел все ордена и медали.

А их у него было много. С 1941 года он был командиром танка и все эти годы войны практически не выходил из боя.

Офицера в орденах со звездой героя заметили урки из банды Сережки Копыто.

Это была знаменитая бандитская группировка, работавшая на железной дороге. Она разоряла вагоны с мануфактурой и продуктами на сортировочных станциях, грабила людей в электричках.

Почти везде им удавалось уйти из засады. Как позже выяснилось, в угрозыске железнодорожной милиции у них был свой человек.

Но тем не менее случались перестрелки с вохровцами, охранявшими груз, и пассажирами.

В те годы многие имели право официально носить оружие.

Банда теряла людей, но немедленно пополняла списочный состав за счет дезертиров, из уголовной шпаны.

Бойцы были серьезные, крови не боялись, на вооружении у них были немецкие автоматы, так что на дело они ходили, как на бой.

Когда Копыто сам увидел звезду героя, то решил добыть ее лично.

Андреев сел в последнюю ночную электричку, а в соседнем вагоне разместились Копыто с тремя бандитами.

Лейтенанта решили не убивать. Глушануть по голове, забрать ордена, звезду, часы, кожаную тужурку и деньги, конечно.

Сразу после того, как электропоезд тронулся, зашли в вагон. Двое подошли к Андрееву:

— Младший, дай прикурить.

Андреев полез за спичками. Его ударили кастетом по голове.

Но танкист выдерживал и не такие удары.

Андреев очнулся и увидел, как какой-то мужик, расстегнув гимнастерку, свинчивает у него звезду героя. Пистолет был у него в кармане кожаной тужурки.

Андреев снял парабеллум с предохранителя и выстрелил через куртку.

Копыто рухнул. Пуля вошла ему в горло.

Второго Андреев завалил так же, через карман, а потом выхватил пистолет и уложил еще двоих.

Бандиты тоже стреляли, но, к счастью, мимо.

На выстрелы прибежал помощник машиниста, сообщивший о перестрелке диспетчеру, а тот — в линейный отдел милиции НКГБ.

Да, именно Наркомат государственной безопасности, так как транспортная милиция относилась именно к этому всесильному ведомству.

По прибытии в Москву в вагон набежала целая куча милицейских начальников.

Были опознаны убитый Копыто и его подельники. Андрееву оказали срочную медицинскую помощь.

И вполне естественно, рапорт о происшедшем, в котором фигурировал младший лейтенант Андреев, пошел наверх.

Как известно, “наверху” никогда не любили, да и нынче не любят читать пространные документы. Поэтому помощники составляют для начальства справки.

Высокое начальство в лице комиссара госбезопасности второго ранга Кобулова ознакомилось со справкой и наложило резолюцию.

“Младшего лейтенанта Андреева представить к ордену “Знак Почета”.

Высокое начальство не поняло из документа, что младший лейтенант Андреев — армейский офицер, да еще Герой Советского Союза.

Кобулов поощрил его точно так же, как и любого младшего лейтенанта милиции.



* * *

Всю эту историю в гостинице города Рудного в Целинном крае мне рассказал бригадир мехбригады зерносовхоза “Ленинский” Сергей Андреев, который стал уже и Героем Социалистического Труда.

Мы сидели в так называемом правительственном номере с тяжеленными темно-синего бархата гардинами на окнах. Пили чудовищный местный напиток “Арак”. Это была здешняя водка, которую можно было пить только в противогазе.

— Ты слушай, что было дальше-то, — нарезая сало, весело вещал Серега Андреев.

— Мы как раз на ремонт стали, у меня три трака разнесло.

Вообще, живем как в запасном полку. Утром построение, развод, вечером поверка и отбой.

Только вечером заходит в палатку особист.

— Здравствуйте.

Мы, конечно, “здравия желаем”.

И говорит особист, и улыбается мне приветливо: вам, Сергей Агафонович, мол, завтра на построении надо быть во всем параде.

Ну, я гимнастерку постирал, сапоги почистил и в положенное время вышел на построение.

Смотрю, кроме нашего бати стоят два генерала. Один из штаба армии, а второй незнакомый.

Равняйсь!

Смирно!

— Товарищ генерал, личный состав полка на утренний развод построен.

Генерал командует “вольно” и передает слово незнакомому генералу.

Тот достает бумагу и зачитывает приказ по Наркомату государственной безопасности, где говорится, что я уничтожил опасную банду чуть ли не диверсантов и за это НКГБ награждает меня орденом “Знак Почета”.

Ну, я выхожу из строя, генерал прикрепляет мне орден, я как положено: “Служу Советскому Союзу!”

Только слышу за спиной смех, правда, тихий. Строй смеется.

Батя подошел ко мне, взял на ладонь орден.

— Первый раз его вижу. Ты у нас, Серега, прямо комбайнер.

Так и пошло. До Берлина я комбайнером дошел, потом с японцами повоевал.

Андреев выпил и спросил:

— Ты скажи мне, зачем тем гадам мои ордена понадобились?

Вопрос был риторический. Сергей прекрасно знал, кому нужны ордена, но не знал он одного любопытного обстоятельства.

Пригородные электрички были делянкой, на которой собирали деньги мордатые мужики-инвалиды.

Они ходили по вагонам, тяжело опираясь на костыли и звеня медалями, пели слезливые песни, например:

Жене передай мой последний привет,

А сыну отдай бескозырку.

Репертуар был богатейший, но, естественно, фронтовой.

Люди сколько могли кидали в заношенные пилотки.

А те сообщали пассажирам:

— Я был за Расею ответчик,

А он спал с моею женой.

Группа солистов-орденоносцев двигалась по электричке.

И вдруг появлялся шустрый паренек и сообщал:

— Атас. Цветные.

“Фронтовики-страдальцы”, не закончив песню, забыв о костылях, неслись в тамбур, где срывали с гимнастерок медали и отдавали их шустрому пареньку.

Патруль проходил, внимательно смотрел на “калек” и шел дальше.

За незаконное ношение и хранение орденов и медалей полагалась 183-я статья УК РСФСР.

Но она была принята до войны и отличалась некоторой мягкостью, поэтому 2 мая 1943 года был принят знаменитый указ об усилении борьбы с незаконным ношением и хранением наград. Так называемый Указ 2-43.

Вот по нему и получали за чужую славу “за всю масть”.



* * *

Военное время делало нас, пацанов, коллекционерами.

Чего только не было в наших мальчишеских схронах: кортики, штурмовые ножи, ракетницы, походные спиртовые печи и пистолеты.

Их мы прятали особенно тщательно. Самой ходовой валютой в школе были немецкие награды. На них выменивались завтраки, интересные книги, билеты в кино и цирк.

Ходили по рукам и черные немецкие кресты, потрясающе красивые медали “За зимнюю кампанию под Москвой”, какие-то непонятные знаки и значки.

Торговля шла бойко, но, как известно, всему прекрасному приходит конец.

Однажды на урок ворвалась пионервожатая по кличке Шалава Машка, так ее называли за горячую любовь к противоположному полу.

Визит пионервожатой меня никак не взволновал, так как я в ряды юных ленинцев принят не был, как хулиган и двоечник.

Но Шалава Машка действовала, как настоящий чекист из фильма “Военная тайна”.

Она направилась к камчатке, где на последней парте восседал школьный богатей Витька Романов, подошла, схватила его портфель, открыла.

— Так, — радостно произнесла она и вылетела из класса.

А после уроков в конференц-зале выстроились все школьные пионеры, пригнали и нас, несоюзную молодежь.

Молодой парень из райкома комсомола поведал нам, что вот уже третий год страна борется с фашизмом, но есть люди, которые насаждают в наших школах вражескую идеологию.

Они хранят в портфелях фашистские знаки, распространяют их среди школьников и даже выменивают на продукты у несознательной молодежи.

Мы, человек двадцать, недостойных пионерского звания, стояли у стены и с чувством некоего страха слушали слова секретаря райкома комсомола.

Выходит, наш обмен значками является подрывной деятельностью. Так почему об этом никогда не говорил мне мой дядька, сотрудник уголовного розыска, или мой отец, который, возвращаясь из поездок, привозил мне замысловатые награды, румынские, болгарские, венгерские?

А лидер советской молодежи все говорил и говорил, пока его не оборвал некий человек во френче-сталинке, незаметно стоявший у окна.

Он сказал:

— Пусть выскажутся друзья-пионеры.

И друзья-пионеры, в составе пяти человек, которых мы через два дня жестоко отлупили, начали нещадно обвинять Витьку во всех смертных грехах...

После пламенных речей товарищей-пионеров Витьку Романова лишили этого почетного звания.

Потом его исключили из школы, и больше я его не видел.

Но даже столь радикальная мера не смогла “девальвировать” немецкие награды, они стали еще более твердой валютой на нашем мальчишеском рынке. Правда, теперь он ушел в подполье, стал “черным” в полном понимании этого слова.



* * *

Немецкие, румынские, польские, венгерские и бог знает какие награды ходили у нас по рукам, а вот наших, советских, никогда не было.

Я не имею в виду ворье и шпану.

Однажды я пришел к своему товарищу Володе Шмагину, и он, взяв с меня страшную клятву молчания, достал из своего тайника коробку, в которой лежали: орден Отечественной войны II степени, две Красных Звезды, медали “За оборону Москвы” и “За отвагу”.

Вот это было подлинное богатство. Такого я не видел ни у кого.

Все дело было в том, что советские правительственные награды после смерти владельца сдавались в наградные отделы.

Только некоторые ордена, в которых имелась очень маленькая примесь драгметалла, специальным правительственным решением оставались в семье.

И не надо забывать об указе, запрещавшем хранить дома чужие награды.

А тут у Володьки такое богатство. Он мне честно признался, что нашел их в проходном дворе, куда забежал по малой нужде.

Вполне могло быть. Наверно, спасаясь от оперов, мордастый инвалид сбросил свой срок в арке проходного двора.

Я приходил к Володьке, и мы по очереди, нацепив на байковые курточки эти замечательные награды, стояли у зеркала, хоть на минуту ощущая себя юными партизанами или сыновьями полков.

Но счастье наше было недолговечно.

Там, где сейчас Дом кино, находился Дом пионеров нашего района.

Володька был самым главным в драмкружке. Не помню, какую пьесу из фронтовой жизни они ставили, но артистам были нужны награды.

И Володька, придумав, что одолжил ордена у дяди, приволок на репетицию свое богатство.

А вечером к нему пришли из райотдела НКГБ.

— Пацан, — сказал опер, — бери награды и пошли со мной.

Идти нужно было недалеко, всего перейти дорогу.

Опер усадил Володьку в кабинете, поднял трубку внутреннего телефона:

— Товарищ начальник, тут пацан пришел, принес найденные им правительственные награды. Есть. Поощрю.

Опер написал бумагу, протянул ее Володьке.

— Подпиши и помни, что ты избежал больших неприятностей.

В качестве поощрения Володьке дали килограмм конфет “подушечки”, любимого нашего лакомства в те годы.



* * *

Мы, военные мальчишки, любили награды. И точно знали, что если ты получил орден, то обязательно совершил подвиг. А совершить его нам всем очень хотелось.

Не всем пацанам моего поколения довелось получить в мирное время боевые награды. Но те, кто их получил, гордятся ими и никогда не понесут на Старый Арбат, к грязнорукому человеку, скупающему чужую славу.

И пускай ордена и медали Советского Союза стали для некоторых разменной монетой, для нас, военных мальчишек, они навсегда останутся знаками высшей доблести и воинской чести.






Партнеры