Сергей — преподаватель русского языка и литературы, мастер спорта по пауэрлифтингу среди слепых и тренер, который ведет адаптивные занятия. Его родители — слабослышащие. Сам он с рождения живет с атрофией зрительного нерва.
— Почему вы стали больничным клоуном?
— Очень давно я посмотрел фильм «Целитель Адамс» и подумал, что тоже мог бы помогать ребятам в больницах смехом. Но в то время в России больничной клоунады и не было. В 2024 году я случайно наткнулся на пост в соцсети — набирали больничных клоунов. Я написал им, рассказал о себе, мы договорились о встрече. По итогам двух собеседований меня взяли. Затем прошел обучение. И вот уже больше года работаю в больнице. Моего клоуна зовут Йолыч, что-то между финским Дедом Морозом — Йоулупукки и елкой. Он — круглогодичное воплощение Нового года — большой, пушистый, бородатый. Еще мы ездим в другие города, где посещаем онкогематологию и другие отделения больниц. Время от времени ходим в Воронеже в отделение паллиативной помощи детской больницы №2.
— Поначалу было непросто?
— Сложно было только первый раз, когда увидел через окно бокса в онкологии лысую девушку-подростка, сидящую спиной ко мне. В этот момент я осознал, с кем мы работаем: эти дети рано повзрослели, рано ощутили боль, в некоторой мере приняли факт своей возможной смерти. С такими ребятами нельзя притворяться, иначе освистают и больше не будут дружить и разговаривать. Дело в том, что я пришел в больничную клоунаду после 4 лет работы с детьми с ментальными особенностями, так что страха не было. Быстро вошел в ритм. Мы приходим веселить и радовать ребят, а не смешить. Это разные вещи. Шут — дурак, пусть иногда им притворяется, а клоун — артист, в нашем случае — психолог, педагог, актер.
— Какой у вас график работы?
— Мы с коллегами выходим в онкогематологические отделения три раза в неделю. Работаем по 2–3 часа. В детский хоспис ходим редко, раз в 3–5 месяцев, потому что там не так много юных пациентов. Там мы находимся недолго, около 1,5 часа, потому что палат всего 6 и дети соответствующие: лежат под аппаратами и малоподвижны. Так что игра рассчитана больше на родителей и общую атмосферу в отделении.
— Профессия востребована?
— Тут все двояко. Нет профессии — нет спроса, это официально. А если неофициально, то мы как переворачиватели пингвинов, нужны только в определенных местах, где нас ждут. А ждут не везде, потому что не так много врачей задумываются о лечебном эффекте улыбок — все больше о медикаментах. Наверное, поэтому нашей профессии и нет официально, ну что там смех, что там улыбки эти ваши.
«Не выдерживают эмоциональной нагрузки»
— Правда, что не каждый человек способен на такую работу?
— Профессия больничного клоуна уникальна не только из-за необходимости иметь большое количество знаний по детской психологии, педагогике, импровизации, но еще и потому, что это профессия большой души. Многие приходят в клоунаду, думая, что там нужно просто играть с детьми, смешить их. Но забывают, что ребята имеют при себе диагноз, у них определенное психологическое состояние. К тому же у этих детей есть родители со своими историями. Все это ложится на плечи больничного клоуна. Ну и, кроме того, многие люди просто впечатлительные и очень идеалистически смотрят на детей, не понимая, что такое онкология, сложные заболевания сердца или ментальные особенности, с которыми лежат в психоневрологии. Последнее — вообще отдельный мир, там другая логика, другое буквально все, и там подстраиваться нужно даже опытному клоуну.
Важно уметь работать в паре с партнером, быть стрессоустойчивым. Но самое главное — уметь смеяться над собой и над теми, кого обычно всем жалко. Нет, не издеваться над детьми, но находить что-то смешное в их одежде, предметах в палате, помогать улыбнуться тем, кто обычно не привык к этому. Бывают люди, которые проходят собеседование, но во время обучения не могут перешагнуть через себя в чем-то, не выдерживают эмоциональной нагрузки.
— Существуют школы медклоунов?
— Профессии «больничный клоун» в нашей стране не существует. Поэтому ни в одной больнице нет официально такой должности. Скорее человека оформят медсестрой, психологом, воспитателем, но не клоуном. Так что любое обучение больничной клоунаде — базовое образование: педагогическое, психологическое, актерское. Есть, кстати, мнение, что у больничного клоуна должно быть именно актерское образование, но я не согласен. Важнее уметь говорить по душам, а не лицедействовать, находиться рядом, а не разыгрывать спектакль.
— Вроде для медклоунов есть возрастная планка: младше 24 лет не берут?
— Эмоционально зрелыми девушки становятся в 21–23 года, а молодые люди — в 23–25 лет. Чтоб быть клоуном, надо понимать, как помочь, не только по книжкам, а на основе жизненного опыта.
«Случалось полное отсутствие контакта»
— Почему клоуны всегда работают в паре?
— Больничная клоунада — всегда импровизация. А бесконечно импровизировать бывает сложно, нужна поддержка. Вообще, клоунада — часто игра на противоположности: добрый–злой, умный–дурак, шаловливый–серьезный. Именно из этого вырастает смех.
— Когда вы идете в палату, заранее знаете диагноз и характер ребенка?
— Диагноз не знаем. Это конфиденциальная информация. Да и зачем? Мы не делим детей по диагнозам. Характер тоже узнать сложно. Ведь с мамой или врачом ребенок может быть одним, а с клоуном — совсем другим. Единственное, о чем нас обычно предупреждают, можно ли в принципе заходить к ребенку и есть ли у него проблемы с сенсорными системами — видит ли, слышит ли, двигается ли.
— Сколько времени вы проводите в палате?
— Сложно ответить, все зависит от многих факторов: возраст, настроение, текущие процедуры ребенка. Можно остаться в палате на пару минут, а можно засесть минут на 10. Главное — вызвать улыбку.
— Случается, что родители или дети не хотят общаться?
— Это довольно распространенное явление. Может не быть настроения, неподходящая с медицинской точки зрения ситуация и еще много чего, даже просто «не хочу». Взаимодействие с клоуном — трата сил, энергии, эмоций. А если их мало, то тратить попусту их не хочется. Кроме того, в самой концепции больничной клоунады отказ является одной из форм терапии: обычно ребенка заставляют что-либо делать во время лечения без учета его желания, но при общении с клоуном он может выразить свое мнение, не пустить из принципа, из желания решить свою судьбу на ближайшие пару минут. Ведь выразить свое мнение так приятно.
— Вас часто не принимают?
— Бывает, но редко. Обычно у этого есть веский повод, чаще всего это плохое самочувствие. В этом нет ничего странного. Вы же можете отказаться от встречи с другом во время головной боли? Вот и дети так же.
— Контакт с ребенком может не получиться?
— Случалось полное отсутствие контакта во время активной фазы лечения онкологии, но там у них просто нет никаких сил совсем. С такими ребятами мы обычно здороваемся, спрашиваем о базовых вещах, типа самочувствия, кидаем пару шуток, чтоб вызвать хотя бы маленькую улыбку, и уходим. Но не от того, что не можем развеселить, а потому, что важнее забота, а не формальное вызывание смеха.
«Привязываться к ребятам не стоит»
— Эмоционально тяжело работать с тяжелобольными детьми?
— Эмоционально тяжело работать только тем, кто не принимает все происходящее как данность, а начинает рассуждать, задумываться. Мы всегда помним, что не можем ничего глобально изменить в жизни ребенка, но в состоянии поменять его отношение ко всему происходящему, изменить атмосферу в палате.
— Вы помните всех пациентов?
— Всех запомнить сложно, да и незачем. Привязываться к ребятам не стоит. Не из-за жестокосердечности. Как любой педагог, мы должны уделять внимание всем детям одинаково. Но все же есть те, кто запоминается. В моей практике были две красивые девочки, подружки по несчастью, которые все время либо сидели в одной палате, либо играли по Сети. Запомнилась девочка, которая таяла на глазах. За полгода онкология лишила ее всего: зрения, возможности ходить…
— Вам знакомо чувство выгорания?
— Общая усталость, безусловно, присутствует, но выгорание больше про ежедневную работу, когда улыбка становится не правом, а обязанностью. Клоун не заставляет выдавливать улыбку. Если все идет от души, естественным процессом, то поймать выгорание сложно, потому что ты не тратишь внутренние силы. Но легкая усталость присутствует. От нее спасают партнер по выходу, любимые занятия и близкие люди.
— Что самое сложное в профессии?
— Сказать, что сложно, не могу. Потому что все это делаю из естественного желания, так что и не плакал никогда. Сложно тем, кто врет себе, что может, а на самом деле не может. В этом случае ты все это вымучиваешь, переживаешь, а так ли сделал. Но все же даже мне сложно общаться с ребятами в паллиативном отделении, где общение происходит «на кончиках пальцев», на легком соприкосновении душ, на этом хрупком общении в молчании. Когда важнее быть рядом, а не говорить, важнее улыбнуться, а не рассмеяться.
А еще непросто в онкологии и хосписе смотреть в глаза родителям, измученным людям, которые посвящают свою жизнь детям. И я бы хотел как раз обратиться к ним. Мы уверены, что вы любите своих детей, но, пожалуйста, вспомните, что вы есть у себя, у вас есть своя жизнь! Если мама или папа находится в постоянном стрессе, то и ребенок его чувствует. Посвятите время себе: кино, кафе, ресторан, прогулка по парку. Позаботьтесь о себе, и тогда нервозность уменьшится, силы появятся, жизнь станет чуть ярче. И счастливы в этом случае будут все — и вы, и дети.
«Если все принимать близко к сердцу, оно может не выдержать»
— Вы заранее репетируете свой номер?
— Репетиции в нашей работе бесполезны, потому что ребята в палатах не играют роль, они непредсказуемые, как и обстоятельства. Поэтому только импровизация.
— С детьми какого возраста сложнее всего контактировать?
— Сложнее с подростками. Они такие взрослые, говорят про серьезные вещи, а эта клоунада им ни к чему. Но это касается других отделений, не онкологии. Там ребята всё отлично понимают и включаются во взаимодействие вне зависимости от возраста. Поэтому со старшими ребятами мы больше просто разговариваем и шутим, а с детьми помладше — играем. Самый легкий возраст — дети 10–12 лет. Кроме того, проще работать с девочками, которые в любом возрасте готовы включиться в игру. А мальчики — суровые, им не пристало смеяться, но тоже часто готовы повеселиться.
— Сейчас все дорожает. Не начнут ли экономить на клоунах?
— Можно ли экономить на профессиональной помощи юным пациентам? Можно ли оставить им только стены палаты, уколы и безальтернативность лечения? Я думаю, это было бы преступлением. К тому же клоун — тот же психолог, педагог, но с другим инструментарием. Можно ли лишить мир психологов и педагогов? Точно нет.
— Цирковой клоун и больничный — одно и то же?
— Это совершенно разные профессии. Предтеча циркового клоуна — шут, скоморох, а у нас — психолог, педагог, врач. Вряд ли мы могли бы поменяться местами. В цирке клоун работает с массой людей, а в больнице — с одним или двумя людьми. Цирк — про телесное, больница — про духовное.
— Вы часто думаете о подопечных после работы?
— Если все принимать близко к сердцу, оно может не выдержать. Так что чаще всего я немного дистанцируюсь от мыслей о ребятах. Да, бывают какие-то запомнившиеся дети, но это, скорее, исключение. К тому же я лишь часть их лечения, дополнение к основному. Душу я поправил им, а с телом помочь не могу, тут вся надежда на докторов.