Но шестьдесят лет спустя Денис Драгунский, писатель и журналист, решил написал «Подлинную историю Дениса Кораблева». Об «умеренном диссидентстве» своего отца, роскоши советских коммуналок и иерархии жизни в стране, где все были равны, но некоторые — равнее других, Денис Викторович рассказал в эксклюзивном интервью «МК».
— Ваша будущая книга — это продолжение тех самых историй? Или попытка изложить «исправленную» версию событий?
— Когда я объявил, что закончил рукопись книги о подлинной жизни Дениса Кораблева, многие отвечали: «Ура! Как здорово! Буду читать вслух своим детям!» Наверное, они решили, что там будут раскрыты разные смешные тайны: «Дениска на самом деле выливал не кашу в окно, а суп в раковину» и что-то в этом роде. Ничего подобного! Это книга для взрослых, книга о детстве и ранней юности обычного мальчика с необыкновенной судьбой. О моей жизни, с рождения до двадцати одного с половиной года — до даты смерти отца, то есть от декабря 1950-го до мая 1972 года. Книга полна реалиями той жизни — от старых эбонитовых телефонов до плоских часов «Полет», от подвальных коммуналок до загородных вилл. Но главное — полна людьми: моими дворовыми, школьными и дачными друзьями, учителями, соседями, среди которых попадались невероятные люди. Нянями. Девушками, в которых я был влюблен! Полна папиными и мамиными друзьями-подругами: рабочими, служащими, актерами, писателями и художниками — знаменитыми, и не очень, добрыми и так себе. А главное — полна моими бесконечно любимыми мамой и папой. Не забыть котят и бабушку!
— В каком-то смысле вы прибегли к «трюку» Даниеля Дефо, который назвал свои мемуары «Серьезные размышления Робинзона Крузо», понимая, что это идеальный «кликбейт»?
— Пусть так. Не знаю, насколько Дефо был Робинзоном, но я-то — бесспорный Кораблев. Милый мальчик Кристофер Робин и летчик-герой Алексей Маресьев уже умерли, и я остался один такой на целом свете — реальный человек, который стал любимым литературным героем трех поколений. Не знаменитостью, о которой пишут документальный роман (таких много), и не отдаленным прототипом (таких еще больше), а именно героем художественного произведения. Но с именем, биографией, с реальными друзьями вроде Мишки и Аленки и даже с адресом недалеко от Чистых прудов. В самом раннем детстве я там жил, на Покровке. А потом приходил туда в гости к бабушке.
— Исследователь Гуковский предостерегал от отождествления героев произведений и реальных живых людей. А насколько вы слились с Дениской? Он ваше «второе я», нестареющий портрет или это просто Денис Драгунский в детстве?
— Странно: Григорий Александрович Гуковский был специалистом по литературе XVIII–XIX веков и мог бы вспомнить знаменитую «Исповедь» Жан-Жака Руссо, где герой равен автору — реальному Жан-Жаку во всех подробностях его жизни и характера, но эта книга не перестает быть великим литературным произведением. Или мог бы обратить внимание на современную ему «Повесть о настоящем человеке». Хотя, наверное, он имел в виду прототипы, которыми полна классическая русская литература, и тут он прав. Чацкий — это не Чаадаев, Верховенский — не Грановский, Кармазинов — не Тургенев, а Каренин — не Победоносцев. Хотя черты и черточки прототипов хорошо видны.
Моя книга — в том числе и про мои отношения с Дениской Кораблевым. Про постоянное слияние со своим литературным образом и одновременно постоянное стремление отделиться от него. Единство и борьба противоположностей, прямо как в школе учили. Иногда мне было приятно сказать, что я — «тот самый Дениска». Иногда наоборот, приходилось доказывать, что я не только «Дениска из рассказов», а отдельная личность, со своими личными достижениями. Да, признаться, «нестареющий портрет» в юности меня тяготил. Тем более что самый первый портрет Дениски Кораблева, сделанный прекрасным художником Виталием Горяевым в книге «Он живой и светится», — это на самом деле мой портрет. О том, как это получилось, я тоже говорю в своей книге.
— Всегда хотел это спросить: какие из перечисленных приключений Дениски были с вами на самом деле?
— Все и ни одного! «Денискины рассказы» — это полностью вымышленное «лего», сложенное из абсолютно реальных блоков. Все описанные люди (Дениска, Мишка, Аленка, Ванька Дыхов, Раиса Ивановна, тетя Мила, тетя Катя и все-все-все до единого) и вся обстановка (квартира, двор, дача) — чистая правда. А все сюжеты — полнейший вымысел. Хотя нет! Рассказ «Третье место в стиле баттерфляй» описывает реальный случай. Но среди более шестидесяти рассказов он один такой.
— Когда ребенок вырастает в определенном доме, это место автоматически становится родным и идеальным, независимо от наличия горячей воды в кране и стоимости обоев на стене...
— Родным и даже любимым, такой немного болезненной любовью — да, конечно. Но, увы, далеко не идеальным. Что идеального в подвальной коммуналке, где по субботам в ванную стоит очередь, а в кухне громко жалуется на судьбу спившийся киллер НКВД? Что идеального в дачном домике с печью, общей площадью 18 квадратов, где мы жили с папой, мамой, бабушкой, няней и двухгодовалой сестрой? Но дачная жизнь все равно была хороша! Особенно лес и речка.
— Какими были на самом деле быт и мир, окружавшие Дениску? И где он все-таки жил — в книге мелькают несколько адресов...
— Мир животных в зоопарке и зоологическом музее, рядом с домом. Мир природы на даче — лес и речка, где мы с Кораблевым проводили целые дни летом. Мир большого города, по которому мы с 10 лет передвигались свободно и самостоятельно. Мир архитектуры и истории — Кремль с его великолепными соборами, фресками и усыпальницами царей и святых, где мы лазали по всем закоулкам (в 1957 году Кремль открыли для свободного бесплатного посещения). Мир книг — папина библиотека. Мир был разнообразен и вызывал жадное любопытство.
А вот быт был очень уж так себе. Неудобно и скудно. Очереди в магазинах. Одежда, перешитая из папиной. Ботинки жесткие и натирают. Носки рвутся, и «настоящий мужчина должен сам себе их штопать!» Самая простая еда — каша и макароны — за это, кстати, спасибо судьбе: я кто угодно, но не гурман!
Из трех адресов — две коммуналки (на самом деле три, но первую я не помню, мы оттуда съехали, когда мне был год). С года до шести лет на Покровке (впятером в одной темноватой комнате), с шести до почти десяти — на улице Грановского (подвал, втроем в комнате), но зато потом — в прекрасной отдельной квартире на Каретном Ряду. Даже в коммуналках мы жили богаче многих. Но и гораздо беднее многих. В СССР не было никакого «равенства в бедности»,