С чего это, думаете, мы с Владиславом Александровичем Третьяком про дни рождения заговорили? Так ведь повод-то какой: завтра лучшему хоккейному голкиперу в истории человечества исполняется аккурат 50 лет! Смешно, конечно, предполагать, что Третьяк нуждается в представлениях. И все же не откажем себе в удовольствии еще раз вспомнить все его титулы и из сотни медалей и специальных призов выделить самые-самые: тринадцатикратный чемпион СССР, десятикратный чемпион мира, девятикратный чемпион Европы, трехкратный олимпийский чемпион, обладатель Кубка Канады плюс его портрет в Зале хокейной славы, а это навечно. Пролистать вместе с ним — страничка за страничкой — книгу его жизни. Детектив, кстати, тот еще...
Третьяк — не только гениальный вратарь. Но и прекрасный рассказчик. Вот мы и решили в канун юбилея, мобилизовав заодно и собственные архивы, вспомнить вместе с ним о...
Вообще мы с братом были избавлены от мелочной родительской опеки. — Правда, при этом мы обязаны были не просто выполнять поручения отца и матери, а делать все на “отлично”. Папа, Александр Дмитриевич, был особенно суров. Став взрослее, я понял, что именно его строгость подготовила меня к будущей работе с Тарасовым, чья требовательность не знала границ. Это отец — он служил в военной авиации — научил меня копать и пропалывать грядки, таскать воду, заготавливать дрова, слесарничать... Помню, когда хоккей уже транслировали по ТВ и мама усаживалась в кресло у экрана, отец вывешивал в комнате дорожный знак: “Подача звуковых сигналов — запрещена”.
Третьяк: “В детскую школу ЦСКА проходил набор хоккеистов. Что тут творилось! Кажется, все московские мальчишки решили в этот день стать хоккеистами. Экзаменовали нас строго, но особой выдумкой испытания не отличались — катание на скорость, вперед спиной, поворот... Из всех претендентов четверых, в том числе и меня, попросили отойти в сторону. Я был убежден, что мы и есть неудачники. Оказалось, наоборот: нас приняли. Счастью моему не было предела. Я не спал всю ночь и уже видел себя в воротах!”
Ерфилов: “1963 год. Я тогда работал в хоккейной школе ЦСКА. Приходит мой коллега Тазов: “Ходит в школу худой длинный парень, хочет стать вратарем. Мальчишка — личность! Кроме отменной реакции, игрового мышления умеет самозабвенно, до одури, тренироваться. Упражнения выполняет с удовольствием. Со льда его приходится выгонять”. Через год он уже играл за команду ребят на два года старше. Совсем еще мальчишка, но вот до чего догадался: сыграл несколько матчей в нападении, как мне потом рассказал, для того, чтобы понять психологию нападающего”.
Есть и вторая версия того, как Третьяк стал вратарем. Даже не версия — легенда. Поговаривают, было так: играл он себе в нападении, но настоящая форма ЦСКА так и оставалась мечтой. Ему говорили — на всех не хватает. В это время в команде не было вратаря: никто не хотел в “рамку”. Тут-то он и решился. Ради формы...
— Два года назад, Анатолий Владимирович, — отвечаю, — я рекомендовал Лутченко. Но вы на тренерском совете натолкали мне по максимуму: в десятку защитников, мол, не попадает и вообще кого это я предлагаю?! Сегодня Лутченко — один из ведущих, так что вам рекомендовать... И все же осмелюсь — проверьте Третьяка.
“А что в нем особенного?” — интересуется. Перечисляю: трудолюбие, талант, преданность делу, характер, творчество, умение читать игру, предвидеть действия соперника. Бог дал ему все, чтобы стать классным вратарем. Мохнатые брови Тарасова сошлись на переносице: “Такой оценки я от тебя никогда не слышал. Пусть мальчик приходит на занятия мастеров”.
Третьяк: “Началась новая жизнь. Как я старался, бросался за самыми безнадежными шайбами, буквально истязал себя... Тарасов поставил перед собой и мною цель — сделать Третьяка лучшим вратарем. “Лучшим в стране?” — спросил я. “Лучшим в мире — и запомни это навсегда”. Сейчас мне не верится, что я мог выдерживать те колоссальные нагрузки, которые обрушились на мои еще неокрепшие плечи. Три тренировки в день, какие-то невероятные, придуманные специально для меня упражнения. Ребята говорили: “Ну, Владик, не своей смертью ты умрешь. Тебя эти тренировки доконают”. Мне приходилось играть за юношескую, молодежную и взрослые команды. За каждую пропущенную шайбу — наказание: все уходили домой, а я делал по 100 кувырков через голову. И ни одним меньше — Тарасов мне доверял. А еще мне он чаще других говорил: “Не слушай похвал. Когда тебя хвалят, тебя обкрадывают, а если я тебе делаю замечание — значит, ты мне нужен”.
В 1968 году на молодежном чемпионате мира в Гармиш-Партенкирхене сборная СССР стала чемпионом мира, а я был признан лучшим вратарем. Во Дворце спорта окликает тренер. Хочет поздравить, подумал я. Но Тарасов есть Тарасов: “А вы, молодой человек, почему не на льду?”
Однажды, будучи в хорошем расположении духа, он завел со мной такой разговор: “Ты думаешь, играть в хоккей сложно?” — “Конечно, — уверенно заявил я. — Особенно если играть хорошо”. — “Ошибаешься, — прервал меня Тарасов. — Запомни: играть легко, тренироваться тяжко. Сможешь 1350 часов в году пахать? Так, чтобы тебя тошнило от нагрузок? Вот тогда добьешься цели!”
Никогда мне не забыть уроков Тарасова. Теперь, по прошествии многих лет, я четко понимаю, что он учил нас не только хоккею, но прежде всего жизни. Ну, например: идет тренировка. Тарасов обращается к Харламову: “Скажи мне, пожалуйста, шайба у тебя, кто является хозяином положения?” — “Ну как же? — уверенно отвечает Валерий. — Я и есть хозяин”. — “Неправильно, — торжествует Тарасов. — В этот момент ты слуга партнеров и играешь прежде всего на своих товарищей. Ты их обс